Чтение онлайн

– «А?»

– «Вы?»

– «Опять»

Положив котелок и расставивши чемоданы мне под ноги (будто не было Лондона, Бергена, Гавра, Парижа), он стал утрамбовывать мозг болтовней своей; разрушая нить памяти; телом, запрятанным в пестрый пиджак, он что-то долго выстукивал в такт разговора:

– «Когда это было?»

Казалось: рассказ о его похождениях в Лондоне тянется, тянется, тянется; я стараюсь понять: не могу! Пересыпает рассказы намеками на какое-то происшествие он, где замешана личность, которой пока не касается; но если его в Хапаранде подвергнут допросу – заявит, что обыску подлежит эта личность; я мог кое-как догадаться, что едет шпион – в нашем поезде. Власти узнали об этом; и – ищут шпиона средь нас; он подморгнул мне:

– «Эгеге!»

– «Да ты что-то!»

– «Чего-то!»

Черта, за которою самостно бьются во мне мои силы, иль Чорт – появившийся спутник: прошел за черту, отдаваяся памяти тихого часа; брюнет из Одессы, замолкнувши, скорчился передо мной на диванчике.

Воспоминания перекрестилися в точку; я – вспомнил.

. . . . .

Весенний денек; перелетают от крыши соседнего дома из рваных туманов вороны: на крышу соседнего дома; торчит вдалеке каланча; на ней – шар: это где-то пожар, я – начитанный отрок, ведущий дневник, – застаю в кабинете отца втихомолку читающим книги – себя: над «Вопросами философии» Я!

Перевод Веры Джонстон? Отрывки из Упанишад? Начинаю читать.

Кое-что понимаю я в Бокле; и понял я все в «Бережливости» Смайльса; я даже читал Карпентера. А это – невнятно! Гляжу за окно: пролетает – ворона ли? С крыши на крышу слетает дымок, улетая: за крышу; понять, что такое рисуется перелетами клубов, нельзя.

Слова перелетают из строчек на душу, сквозь душу, – куда? Видишь – вот: а понять, что рисуется танцами слов – невозможно; душа предо мною моя – вся сквозная: разъятые шири пространств открываются в ней перелетами слов.

Отрываюсь от чтенья: ворона – ворона ли? Ах, другое; какое-то все; непонятно, невидимо:

Видимо, слышимо – все, чего прежде не знал, что уставилось в душу:

– Я – старое!

Было! Когда это было? Я тут начался; низлетел; из вот этой невнятицы.

Нет, никогда не входил в эту комнату; нет, не развертывал Бокля; не рос, не учился; и нет – не родился: рождение, рост, понимание, чтенье – орнамент; я вижу ряды миниатюр; вот все то, что себя сознавало, и то, что себя сознает; – занавеской отдернуто перед вещей страницею; что же мне занавеску отдернуло – родина.

В «Упанишадах» я жил до рождения!

. . . . .

Родился для памяти; и как безумный, стоял без единого слова; мне чудился взгляд – бей единого олова, рождавший меня; на себе с той поры ощущал этот взгляд я; а лицо устремленного взгляда мне встретилось после.

Двенадцатилетие проницали глаза, говорившие:

– «Ты!»

– «Не умрешь!»

– «Не рождался!»

Однажды, в решительный миг моей жизни, мне дали две карточки, изображавших два Лика (перепечатки тех карточек можете видеть в поверхностной книге немецкого мистика Гартмана [3] .

Под одной из двух карточек – подпись: «Mahatma Kut Humi».

. . . . .

Большая луна выплывала из облак; уже перевал совершился; с туманов сбежало кровавое око летящего поезда; виделись в окнах горбы, на которых лежали, белея, тяжелые камни, на остановках шумели леса.

Предрассветные тучи глядели: через сосны – от сосен; и – улетали за сосны; и то, что не понял я в Англии, понял я здесь: –

– переживания Бергена, Лейпцига, Брюсселя, Дорнаха, Лондона: –

– Светочи, перелеты, блески, мучения, ужасы, страхи –

– оно: то – не то –

– его – нет; и оно все же – есть; все, что было со мной, все то было во мне: – возмущение вод: буря на море. –

Голос безмолвия:

– «Жди Меня!»

– «В мареве…»

– «Жди!»

– «Я – раздамся:»

И я отвечаю из марева:

– «Душно…»

– «Я – в гробе!»

– «Но жду!»

«Упанишады» наполнили душу, как чашу, теплом.

Устремление более поздних годов родилось в миге чтения, наполняя всю душу, как чашу; теплом отразились два глаза – Стоящего над душой: –

– устремленье годов родилось «мигом» чтения; бросило блески лучей –

– в непросветные дали былого; –

– бросило блески лучей в непросветные дали грядущего; –

– там проблистала Высокая Гита светлейшими текстами.

– и бросило блески лучей в сверх-сознанье –

– и –

– бросило блески лучей в мои бездны, откуда грозился Гонитель –

– «Упанишады», светлейшие тексты.

– В моем бессознании сетью сознания подняли: –

– том Шопенгауэра я развернул; и –

– отдался ему!

Все сказали бы: –

– Шопенгауэром начертались мои философские вкусы –

– о, нет! –

– устремление более поздних годов начерталось Ведантою: Упанишадами; и

– Шопенгауэр был зеркалом; в нем отразилась Веданта; так именно, как отразился в Веданте –

– Я, Сам!

. . . . .

Откровением пересеченных пустот прозвучал Шопенгауэр: рассказом о воле –

– о – «Я»!

«Я» – космически мучилось, строя падение: в

тело –

– падение тел, тяготение, шаровая планетная форма и слепость мучений в ней «Я» – подсмотрел, и –

– воочию убедился, что – так: прочитал Шопенгауэра я, как рассказ о себе.

И настигла меня бесприютность, как память о прежнем: открылись уюты пустот, отделяющих дух человеческий от телесного мира, и – близящих к родине.

Чтением Шопенгауэра сжег в себе Боклей и Смайльсов; разрушились правила трезвой морали; так я перешел за черту:

Я узнал, –

– что нет радости в перегородках внушаемых правил; я жил ощущением: после сверкнувшего мига в стенах моих комнат открылся пролом: –

– возвращаясь домой (из гимназии), я затворял двери комнаты: броситься духом в ничто –

– и восчувствовать знание той стороны…

. . . . .

Если влить струевое кипение жизни в пульс времени, самое время бежит, точно музыка; нотными знаками возникают события жизни; и гамма звучит о пространстве ином, подстилающем наше; звук жизни, построясь на гамме, стоит точно образ, запавший из родины; –

– гаммы поют, высотою Нирваны, а звуки мелодий, – Ведантою…

. . . . .