Чтение онлайн

– Уж я поднимаюсь по лестнице: сердце стучит; я – вбегаю в таимую комнату; вижу: сидит надзиратель, которого мы называем Лукой Ростиславичем; белую бороду клонит к учителю математики; и – гремит глухим басом:

– «Эа…ээ…»

– «Да, да да…»

– «Гм!»

– «Эге!»

Математик же восклицает в волнении:

– «Перенесем неизвестные знаки по левую сторону равенства, а известные на основании тех же суждений – по правую…»

– «И…»

– «Переменим все знаки!»

– «Где минусы – плюсы, где плюсы – там минусы»!

Чувствую: перевороты готовятся здесь, а какие – не знаю…

Лука Ростиславич, взглянув на меня, прогремел:

– «Это – дни багрецов!»

– «Стариковство!»

– «Пришло стариковство.»

Я – чувствую трепет от слов надзирателя; смысл их невнятен: Лука Ростиславич же мне начинает подмигивать:

– «Эге, брат!»

– «Эге…»

– «Гм: да, да!»

Математик, склоняясь лицом, чертит знаки мне в воздухе:

– «Переменяются знаки: где минус – там плюс…»

Понял я! Уравнение разрешается: «плюс» – наш Директор; но знаки меняются: «минус» – Директора нет. Попечитель учебного округа свергнул Директора, посадивши на место его Казимир-Кузмича; но их множество: «закузмичится» гимназия; от Белллиндрикова Поля повалит толпа Казимир-Кузмичей; и рассыплются классы; сквозь все, как сквозь окна, проступит ужасная тайна, укрытая в плотных тюках под подвалами П** заведения: нет заведения! Никогда не бывало! Не будет! И стало быть: нет прежних правил! Все прежние правила нами же были отвергнуты – на уроках латыни; переменили все плюсы на минусы мы на уроках латыни; в эти уроки – уроки внушаемой жизни: внушаемой жизни нет вовсе! Нет дома! Директора нет! Нет родителей! Минусы-плюсы: и странные игры на странных уроках латыни отныне ложатся в основу строенья Вселенной.

Мы – боги: мы – все это создали; мы – старики:

– «Стариковство пришло!»

С этим возгласом действие сна переносится в класс…

. . . . .

Мы сидим в ожиданье урока латыни: уроки латыни отныне – сплошной кавардак; если будет латынь, кавардаки откроются; и мировые устой – растают: в нестои.

– «Ай, ай!»

– «Что мы сделали?»

Будут насильственно нас убеждать: все осталось по-старому; старого – нет; озираюсь: за окнами класса в туманной промозглости – крутится, вертится.

Наш Ростиславич, заплакавши в бороду, нас покидает –

– ай, ай! –

– что наделали мы! –

– мы-теперь «Ростиславичи»; все, что угодно, – «Мстиславичи», если хотите: и класс, как один человек, дышит грудями, осознавая свое положение в мире, как высшего органа: уж «да будет» звучит для творимой вселенной, где «плюсы» суть «минусы»; и в «да будет» –

– как в классе мы: класс – сотворенное нами «да будет»; зачем же сидим, мы, творцы, ужасаемся, крестим свои животы, повторяя законы спряженья? Все это – игра: мы затеяли эту игру; посвященные в тайну игры, мы даем разыграться свободе игры, по ее произвольным законам, имея возможность в любую минуту пресечь это марево; но, всемогущие, благостно мы даруем свободу и мареву; в мареве возникает свободная воля считать нас, создателей, порабощенными правилом П** заведения; сообразуясь с тем правилом, марево нам представляется классом, в который…

Тут дверь отворилась, и –

– туловище с клювовидной главой «казимир-кузьмичится» увесистым бальником, сжатым цыплячьею лапой с пупыристой кожей; вспомнили –

– сами же выбрали мы, «игрунов» среди нас, заставляя пугать нас звериным обличьем в игре, нами созданной! Все-таки – страшно: –

– «А что?» –

– «Как-то нас, „существо“ будет спрашивать?»

Вот – пропищало, вскричало: заклёкало клёкотом!

Думалось:

– «Вот она, вот!»

– «Литературная русская речь, на которой нам ведено говорить с „Казимир-Кузмичем – Казимир-Кузмичем!“»

Но мы сами веление это внушили ему, а теперь вот считаемся сами с велением нашим: «литературная русская» речь просто есть: «Клё-клё-клё».

«Существо» же вскричало:

– «Клё»!

– «Клё»!

Не понимаем: молчим.

– «Что такое».

Вскричало:

– «Клё-клё!»

Кавардак – обнаружился: рушится П** заведение. Стали багровые ужасы рушиться в бальники: сами себя обрекли на багровые ужасы. Голос (мой собственный голос!) мне шепчет:

– «Крепись!»

– «Испытание!»

Это и есть гибель мира; смотрю: окна класса – багровы; вбегает толпа восьмиклассников; всем объясняя, что – да: мы сидим – на огне; на Садовой открылись вулканы; пожарные части

Москвы проскакали туда; –

– я –

– проснулся!..

Сон – помнился: двойственность моего отношения к «Казимир-Кузьмичу» отразил этот сон; я – грубил Кузмичу; это было в обманах действительности, заклейменной учителем математики, как действительность, у которой нам следует переменить все обычные плюсы; она – отрицательна; –

– в смутно же чуемом мире, который раскрылся в тюках под подвалами П** заведения, и хлынул огнем, – совершалось обратное: нашими играми «Казимир-Кузмичи», размножаясь, заполнили мир; смутно чуялось мне: Казимир-Кузмич Пепп вел подкоп под меня; понял я: будет день; и – взлетит моя комната; стены – развалятся; бреши и дыры проступят отчетливо; в дыры войдут Казимир-Кузмичи из подземного мира: в естественном, до-человеческом образе – прямо к нам в классы; произойдут кавардаки, в которых ввернется все то, что развернуто миром вокруг: в нас самих; и обратно: таимое – вывернется наизнанку; и распрострется, как мир вкруг меня; оттого-то, –

– чем более уступал мне гонитель латыни, тем яростней он нападал на меня в моих снах; я боялся того, что глядит сквозь него, потому что я знал: то – предстанет воочию; все опрокинется: –

– голова Казимир-Кузмича была странною смесью: в ней были черты откровенного ящера; было в ней что-то от птицы: не то от цыпленка, не то от орленка; соединение птицы и ящера в нем выявляло: дракона; они – Казимир-Кузмичи, – как драконы, роились над снами моими; сквозь сон проступала в драконьих замашках старинная правда: –

– он где-то еще до сих пор жил во мне птеродактилем; я же все силился вспомнить, где именно: –

– до рождения; в первом мгновенье сознания, когда я летел в пустоте: но полету предшествовал: –

– акт решения: переместиться сознанием из дорожденного мира; – в мир марева; и – перейти за черту; черта – Чорт; на пороге рождения в тело Чорт встретил; Чорт – есть образ перехожденья границы: дракон; но границею было мне детское тело; я – помню, что «Я» опустилося в детское тело позднее, чем детское тело явилось на свет; опускаяся в тело, «Я» явственно ужасалося тем – телом; и – мучилось в теле, как в части Дракона; и стало быть: тело – Дракон; Казимир-Кузмич Пепп есть та клеточка тела, в которую облекалось сознание; а «казимир-кузмиченье» (иль – деление Казимир-Кузмичей на огромное множество) просто деление клеточек тканей; мой – рост (в росте дети кричат по ночам), вероятно, что тайны моих отношений с мучителем были лишь образами происшествий, от встречи двух «Я»; одно «я» было выводом атомов тела; пересечением устремлений всех атомов – в клеточки, клеточек – в «Я» коллектива (гимназии, где участники, гимназисты. Директором выбрали: «Казимир-Кузмича»); а другое «Я» было моим, «Я» сознаньем, спустившимся в мир, сотворенный мной некогда; стало быть: ужас, внушаемый этому «Я» Казимир-Кузмичом, был узнанием несовершенства моих помыслений, спрядавших в разгоне времен образ мира; и стало быть: враг или чорт – птеродактиль – был собственно и не образ мучителя, а решение опуститься в мир мысли моей; враг – решение: переместиться сознанием в тело, кишащее клетками. –