Чтение онлайн

— Да… Надо-ть придтить, если сволочь чего не вытворит дома.

— А ты если что — в милицию его!

— Да, как же в милицию-то? Ведь сын же!

— Какой он тебе сын! Коли такое вытворя-ат над родной-то матерью! Сукин он сын, вот он кто, а не сын! А ты жалеешь!.. Э-эх!

— Хоть бы что случилось с заразой поганым! — плаксиво проговорила старуха, утирая глаза рукой, свободной от кружки, с половиной пива, за которую будто бы держалась, как за какой-нибудь поручень в транспорте. — Хоть бы прибили где… А всё ж-таки жалко…

— Нечего его больно жалеть! Он-то тебя не жалеет!

Тут Клавдия спохватилась, что ей надо работать и, не попрощавшись ушла.

Старуха допила пиво, опустила пустую кружку на стойку и направилась к выходу.

Она подошла к зданию метро.

Порывшись в кармане, нашла "пятачок".

Опустила в автомат.

Спустилась под землю.

Вошла в подъехавший поезд.

Какой-то военный сразу же уступил ей место.

Она села и закрыла глаза.

Холм был огромным. Яркое летнее солнце — и Он, заросший высокой полынью и кустами лопухов с колючими и липкими шариками.

Мальчик быстро карабкался вверх по знакомой ему крутой тропинке до самого верха, поднимался во весь рост и жадно вдыхал лёгкий ветер.

Отсюда, сверху, были отчётливо видны окна квартиры, в которой он жил и откуда его мать выходила на балкон, чтобы посмотреть на сына и помахать ему рукой.

Она была ещё молода, а он — так мал, что оба не мыслили себя друг без друга… Дни тянулись так бесконечно долго для одного и так быстро пролетали для другой, что оба никогда не пропускали случая обменяться взглядами: он — с Холма, отвлёкшись от своей игры, а она — с балкона, в промежутках между домашними хлопотами. Между ними ещё существовала та безусловная биологическая связь, которая указывала им на тот момент, когда кто-то хотел помахать другому рукой или просто обменяться взглядом.

И зимою, когда мальчик садился в санки, чтобы вот-вот съехать с пологого склона по сверкавшему на солнце снегу, что-то толкало женщину взглянуть в окно и проследить, не упадёт ли её ребёнок.

В любое время, когда кто-нибудь в доме выглядывал в окно, то обязательно видел большой пустырь и на нём — Холм.

Холм ненавязчиво влиял на характер и чувства жителей всего дома, перед окнами которого Он жил своею молчаливою загадочной жизнью. Одни любили его, другие терпели, третьим он не нравился. Он был самым настоящим живым существом, с множеством глаз, рук и ног, принадлежавшим одновременно и ему, и жителям дома, чьи окна через свои рамы пристально рассматривали его все дни напролёт, как великолепную картину неизвестного мастера, всегда разнообразную, всегда неповторимую…

И даже если порою мальчишки старшего возраста в летний вечер разжигали на его вершине костёр, чтобы испечь картошку, которая всегда получалась вкуснее домашней, или — чтобы расплавить в консервной банке свинец и отлить биту в тщательно вылепленной глиняной форме, — Холм всегда оставался собою и всегда был неуловимо иным… С костром его сознательная жизнь продолжалась дольше… И уже окончив все домашние хлопоты, люди не могли заснуть, видя в своих окнах огненные блики; находили ещё какие-нибудь дела или просто выходили на балкон и подолгу смотрели на забытый огонь, озаряющий лица давно разошедшихся по домам мальчишек…

Однажды на пустырь приехали рабочие. Затарахтел бульдозер, начавший выравнивать полосу будущей дороги. И у всех жителей дома бесконтрольно возник вопрос: "Что будет с Холмом?"

К счастью Холм почти не тронули. Срезали только лишь небольшую Его пологую часть, и стало ясно, что отныне будет невозможно съезжать в этом месте на санках.

Дорогу заасфальтировали. Вместо неровной тропинки, протоптанной одинокими прохожими, появился тротуар. По нему стали часто ходить пешеходы, а по дороге — ездить машины, и открылся новый маршрут автобуса. И люди стали ложиться спать сразу после окончания своих дел, и просмотр телевизионных программ стал казаться одним из необходимых дел, и дело это почему-то не приносило отдыха. Редко кто теперь выходил на балкон, чтобы отдохнуть взглядом на одиноком потревоженном Холме. Только мальчишки продолжали по вечерам разводить на прежнем месте костёр, жарить на угольях картошку и отливать биты да пугачи. И мать всё ещё разрешала мальчику бегать на Холм.

Но на следующий год проложили вторую дорогу и второй тротуар, отрезав у Холма противоположный склон. Движение на дорогах стало односторонним, машин — больше. Теперь мальчику запретили бывать на Холме, "униженном и оскорблённом" и всё же не потерявшим Своего величия. Но мальчик всё-таки продолжал туда бегать тайком, стараясь скрыться за противоположным склоном Холма от взора матери.

Ещё через год на пустыре затарахтел экскаватор, вгрызаясь в тучное тело Гиганта, и за несколько дней через весь пустырь прорыл траншею, отчего получилось два Полу-Холма-Близнеца. В траншею заложили огромного диаметра трубы, и бульдозер закопал их, забыв по чьей-то лени сравнять с землёй двух Инвалидов-Обрубков.

Мальчик и теперь приходил туда, где когда-то находилась сама сердцевина Гиганта. И ребята постарше стали разводить костёр уже не на верху, а, скрытые от посторонних взоров, — внизу, между Полу-Холмами.

Они закладывали в костёр черепицу, устраивали взрывы, порою нарушавшие ночную тишину. Кто-то укрепил на одной из вершин канат, украденный со стройки, и ребята одолевали Холм, воображая себя альпинистами или моряками, терпящими кораблекрушение у неприступных скальных береговых утёсов. Школьники тайком от взрослых приходили сюда покурить, взрослые — распить бутылку, хулиганы — ограбить школьников.

Житель первого этажа, пенсионер, по фамилии Палых, не любил Его, особенно после того, как Холм перерезали надвое. Он писал жалобы в различные инстанции с просьбой стереть Холм с лица земли.

Однажды жена Палого поймала мальчика, когда он при помощи разводного гаечного ключа, взятого у отца, откручивал уличный водопроводный кран, чтобы набрать воды для какой-то игры, и отняла ключ.

Мальчишки ненавидели Палого и всячески ему мстили. В сад, который он культивировал, загораживая деревьями свои окна от Холма и от посторонних взглядов, они подбрасывали всякий хлам. Как будто заранее предполагая возможную пакость, Палых нарочно не выращивал в своём саду никаких фруктов или ягод, как многие другие жители первых этажей. Он огородил забором и окутал колючей проволокой все возможные к нему подступы. Он разводил только лишь цветы и, будучи врагом мальчишек, приглашал в свой сад только девочек, за игрой которых наблюдал, усевшись с газетой на разогретой солнцем скамейке. И всё равно сквозь листву разросшихся тополей можно было видеть контуры Холма, подавлявшего Палого фактом Своего существования. И, наверное, именно тогда старик первым из всех жителей дома обратил внимание на то, что изуродованное тело его врага обладало одним качеством, мучившим его и одновременно привлекавшим…

Вот почему однажды, не удержавшись от соблазна давно вынашиваемой мысли, Палых изнасиловал некрасивую двенадцатилетнюю девочку по имени Галя, которую заманил в свою квартиру конфетами, когда рядом не оказалось других детей и его жены. На другой же день пенсионера забрали, а его жена, родители девочки, — все остались жить в том же доме. Оставался и Холм, со своею трагической судьбою и телом, вдруг превратившимся в помятую грудь поверженной на спину женщины.

Однажды мальчик ловил бабочек на пустыре. Сачка у него не было, и он выжидал, когда бабочка сядет на цветок, осторожно приближался и накрывал её ладонью. Каждый раз, когда он с замиранием в сердце приближался, бабочка успевала вспорхнуть и перелететь на другой цветок. Так, следуя за нею, мальчик оказался между двумя выпуклостями, в самой сердцевине бывшего Холма…