Чтение онлайн

И вот… бабочка садится не на цветок, а на осколок от бутылки…

Мальчик с размаху накрывает бабочку ладонью — и вскрикивает от боли!

Из запястья фонтаном бьёт кровь… Мальчик бежит домой, к матери…

На всю жизнь на правой руке его будет рубец…

Так Холм начал мстить людям, оставляя следы памяти и на их телах…

Больше мальчик не приходил к Холму и не помнил уже точно, когда приехал в другой раз бульдозер, и всё-таки сравнял с землёю "Сциллу и Харибду", а на месте пустыря возник цивилизованный бесполый Сквер, со стрижеными газонами и скамейками, где уже в открытую местные мужики начали всё чаще и чаще распивать вино и водку и сквернословить, а их жёны — прогуливаться с колясками…

"Может быть, с этого всё началось?" — подумал Саша, приближая к глазам запястье правой руки, где в миллиметре от вены начинался и уходил в сторону шрам.

Странное состояние, напоминавшее то, когда он был ребёнком, испытывал он сейчас, находясь уже с неделю в больнице.

Большую часть времени он проводил в постели, стараясь показать, что ему нездоровится, хотя больничный режим и запрещал лежать днём подолгу.

Полагалось чем-нибудь заниматься: ходить по коридору, читать книги, если больной мог сосредоточиться на чтении, или — клеить бумажные пакеты. С первого дня Сашку попытались вовлечь в это занятие, посадив за стол с другими больными. Эта деятельность считалась целебной и выгодной и называлась трудотерапией. За неё даже платили какие-то копейки. Однако Саша не мог вытерпеть однообразной работы. Под каким-нибудь предлогом он каждый раз выходил из-за стола, находил тихий угол, чтобы предаться чтению или воспоминаниям и размышлениям, в которые он теперь погружался так, что казалось, будто он видел сон, но при этом всё осознавал и контролировал.

Каждый день ему делали уколы и давали пить таблетки. Он старался их спрятать под языком, чтобы затем незаметно выплюнуть. Однако действие уколов, которых избежать было невозможно, оказалось таким, что без употребления таблеток начиналась невыносимая головная боль. И вскоре наступил день, когда Сашка "сломался" — перестал выплёвывать таблетки.

В их палате было восемь коек. Сначала ему выделили кровать у окна, но на следующий день попросили перейти на другую, рядом с первой, но находившуюся во втором от окна ряду. У окна же "поселился" молодой парень, по имени Борис, с каменным тридцатилетним лицом, который сразу же стал "набиваться в друзья". И Саша вспомнил о том, как его предупреждали: "бойся стукачей".

На все вопросы Бориса Саша отвечал односложно, стараясь казаться медлительным, подавленным. И когда стукач уставал его донимать и шёл в туалет курить, Сашка думал: "Плохо работаете, суки… Шито белыми нитками…" С самого начала он решил следовать пословице: "Надейся на лучшее — рассчитывай на худшее", и — ни с кем, ни под каким предлогом не говорить об истиной причине, почему он — тут. Вспоминая какие-то фильмы о войне, он представлял себя в концлагере, где каждый заключённый делает всё, чтобы выжить, и где большинство — трусы и подонки, готовые "пройти по головам" других, следуя правилу: "сегодня умри ты, а я умру завтра".

По другую, левую сторону Сашиной кровати помещался молодой мужик по имени Анатолий, окончивший Московский Авиационный Институт, раздражительный и едкий на слова еврей, страдавший неусидчивостью. Как "вечный жид" из книги Яна Потоцкого, он всё время "странствовал", только, конечно, не по миру, а — просто от своей койки до туалета. У его кровати, на тумбочке стояла кружка с водой, к которой он каждый раз "прикладывался", а когда вода кончалась, прихватывал кружку с собой, чтобы наполнить её в туалете, где кроме трёх открытых забетонированных в пол отхожих мест, находились раковина и кран с водопроводной водой. Неусидчивость, которой страдал Анатолий, по всей видимости, являлась побочным явлением какого-то другого, более общего или глубокого психического заболевания.

Четвёртая в этом ряду кровать обычно была свободна. Её занимал временно вновь поступавший больной, которого затем обязательно куда-нибудь переводили.

В другом ряду, у окна, располагался пожилой человек, бывший фронтовик, по иронии судьбы с фамилией Смердяков, так же, как и у Достоевского, страдавший эпилепсией. Сашке и другим больным, кроме Бориса, не раз приходилось удерживать его дёргавшиеся в конвульсиях конечности.

Когда Смердяков чувствовал себя хорошо, то писал низкопробные стихи о войне, с полу-точной и неточной рифмой и без всякого размера, как пишут невежды, не чувствующие законов стихосложения. Он любил читать их вслух, найдя какого-нибудь наивного слушателя из больных, и не отпускал его, пока тот не уставал и не покидал его под тем или иным предлогом. Как-то раз он "взял в оборот" Анатолия. Но тот, послушав его с минуту, без церемоний послал его на "три буквы" и, отпив воды из своей кружки, направился прочь из палаты.

Следующую от Смердякова кровать, параллельную Сашкиной, занимал тихий мужик среднего неопределённого возраста, который Сашке как-то совсем не запомнился, а далее, параллельно кровати Анатолия — другой "неусидчивый", по имени Коля, тоже среднего возраста, но в отличие от Анатолия — толстый. Он тоже до устали ходил по коридору, затем валился на кровать, но не мог улежать и одной минуты, вскакивал, постанывая от боли в пятках, и опять шёл в коридор. В отличие от своего "партнёра по несчастью", кружку он не держал, и утолял жажду в туалете прямо из водопроводного крана.

На восьмой по счёту кровати помещался молодой парень имя которого Саша не запомнил, поскольку на следующий же день, во время прогулки, парню удалось со снежного сугроба взобраться и перелезть через забор и в попытке утопиться бежать на пруд. Санитары, конечно, успели вытащить его из воды. Больного сразу же перевели в "палату для буйных", помещавшуюся на первом этаже, и откуда уже никого не выпускали ни на какую прогулку и где, по слухам, санитары издевались над больными и избивали из-за малейших пустяков.

Узнав о случившемся, Сашка подумал: "Наверное, парень решил закосить посильнее, а то, видно, не верят. Может, и мне придётся что-нибудь такое выкинуть?.." Он никак не мог поверить, что всё, что парень сделал, было без разумного контроля: "Ведь знал же он, куда надо бежать, чтобы утопиться", — думал Саша. — "Значит заранее запланировал. Если запланировал, то с какой целью? Если, действительно, хотел утопиться, то как он мог рассчитывать, что это получится? Значит, скорее всего, он допускал, что не получится, и потому преследовал целью то, чтобы его перевели к буйным и усугубили диагноз. Значит, недостаточно того, чтобы просто отбыть! Могут сказать, что вылечили — иди в армию! Как бы не промахнуться!.."

После того, как восьмая кровать освободилась, её занял мальчик, лет пятнадцати, тёзка Саши, из Кирова, который страдал тяжёлой депрессией, "кочевал" из палаты в палату уже около года. Мальчишка часто жаловался, что ничего не хочет и ни в чём не видит никакого смысла; показывал Сашке шрамы, оставшиеся после попытки перерезать себе вены.

"Неужели тоже косит?" — думал Саша. — "А может быть я только думаю, что хочу закосить, но на самом деле — такой же, как они, больной? Больной — на самом деле!?" Но Саша отгонял эту мысль, обессмысливавшую всякое существование, и думал: "Если он действительно считает себя больным, то как же он не найдёт силы в разуме, чтобы сказать себе: Нет, я-то знаю, что я — не болен! Пусть все думают наоборот… Но только не я! Дайте мне только время!.."

И Саша ловил себя на мысли, что думает за мальчика по-своему. И всё никак не мог понять того, как можно считать себя по-настоящему больным и согласиться с этим внутренне. И даже если бы человек был болен на самом деле, то его последний шанс — это отрицать свою болезнь хотя бы внутренне, не соглашаться с этим фактом ни при каком условии, ни при каких кажущихся доказательствах: как приходящих со стороны, так и от собственных чувств, эмоций и мыслей.

И Саша пришёл к новому умозаключению. Подобно тому, как он поклялся себе ни при каких обстоятельствах не проговориться о цели своего пребывания в больнице, точно так же — никогда и ни при каких обстоятельствах — не признавать себя психически больным — даже перед самим собою.