Чтение онлайн

Жили голодно — много ли хлеба, жиров и крупы давали по карточкам, и потому картошка и в самом деле была основным продуктом. Саша ездил за ней по выходным через две недели, и по возвращении комната «пировала».

Прямого поезда до Сухого Лога не было. Саша выезжал из Свердловска утром, к вечеру добирался до дома и через несколько часов снова спешил на вокзал. Так было и в этот злополучный для Саши Камаева день. При возвращении в Свердловск кое-как пробился на подножку, одной рукой ухватился за поручень. В другой — футляр из-под баяна, в котором возил картофель, и палка. Протиснуться в тамбур, даже подняться на одну ступеньку, не удалось. Дверь открыта, стоит кому-нибудь давнуть как следует — и поминай как звали. Ветер рвет футляр из руки, сбивает дыхание. Особенно страшно было на мосту. Свист, грохот, смерть! Мелькнул в памяти буран, при котором едва не попал под снегочист. Мелькнул и померк — пустяком показался. Сашу все-таки вытолкнули, ударили чем-то по голове, но уже на станции Кунара при остановке поезда. Кто-то прыгнул вслед за ним, пытался вырвать «баян». Отбился палкой.

После Кунары стало свободнее. Сумел протиснуться до дверей вагона. В Богдановиче на пути к вокзалу стоял товарняк. Как его обойти? Где у него начало и где хвост? Услышал, что люди лезут под вагоны, и нырнул вслед за ними. Был еще на рельсах, когда стукнули буфера и поезд тронулся. Метнулся вперед и отделался легким испугом. А в Свердловске и испугаться не успел. Из-за шума трамвая не услышал машины и был сбит ею на улице Ленина. Какие-то ребятишки помогли подняться, довели до общежития и передали с рук на руки Борискову.

Вскоре случилось еще одно ЧП, взбудоражившее всю комнату. Борисков зашел за чем-то к соседям и увидел, как Рыбаков, кривляясь и посмеиваясь, приглашал дистрофиков-студентов, нет, не попробовать, а лишь понюхать густой, наваристый борщ, и те по очереди, судорожно сглатывая комки в горле, подходили к кипящей кастрюле. Увидев Борискова, Рыбаков расплылся в добродушнейшей улыбке, бросился навстречу:

— Вовремя зашел, товарищ Борисков! Хоть ты меня и выселил, я не обижаюсь. Нюхни, может, поправишься.

«Товарищ Борисков» развернулся, ударил, и хозяин борща оказался на полу.

— Дай еще! Дай ему еще! — кричали дистрофики.

В свою комнату Борисков ворвался разъяренным.

— Есть у кого курнуть, славяне? Душа горит! — рассказал о случившемся и горько заключил: — Надо было еще поддать, да у меня сил-то тоже — в один удар только и вложился. Стрелять таких надо, а не бить!

Поднялся из-за стола Сергей Лапин, проскрипел корсетом в дверях, но скоро вернулся. Бухнул на койку и, хотя не спал, в завязавшийся спор не вступил. Саша лег после того, как угомонились ребята. Заснуть же не мог долго. Пытался понять и осмыслить случившееся и не мог. «Стрелять таких надо!» — сказал честнейший и справедливейший Борисков. «Стрелять» — непривычное и жесткое слово. Не фашист же все-таки этот Рыбаков, но что-то есть в нем такое… В Сергуловке тоже был один его сверстник. Тот давал понюхать настоящий ржаной хлеб. Но ему было лет пять-шесть. Он не понимал… Это почему же не понимал? Тоже знал, что делает, и тешился своей властью. Так что же это — с детства такое? И кто страшнее — взрослый или ребенок?

Метались в голове мысли, возникали все новые вопросы, а ответа на них не находилось. Нет, не разобраться ему, не разрешить сомнения — мало читал, мало знает жизнь, чувствует, кажется, все правильно, а вот объяснить не может. Если бы мог читать настоящие книги, день и ночь пропадал бы в библиотеке, а по Брайлю их мало, особенно серьезных, умных. Хорошо еще, что не остался в свое время в пермской школе… А может, плохо? Нет, все-таки хорошо. Он думал об этом не раз и свой поступок не оправдывал, но о главном не сожалел. Пришлось труднее, но и интереснее. Он пробился, вошел в мир зрячих, к чему стремился всегда, пусть вначале и бессознательно. В Сергуловке со сверстниками был на одной ноге, в Шадринске больше времени проводил с городскими ребятами, с ними катался на коньках, купался, переплывал реку. Чтобы ни в чем не отставать, даже с вышки нырял — не головой вниз, солдатиком, но все-таки прыгал. Так надо жить и дальше. Только так! Мир зрячих шире, многообразнее. При постоянном общении с ними вырабатываются новые навыки, понятия, знания. Взять те же споры. Они вспыхивают в комнате часто. То о литературе заговорят ребята, то о театре, а чаще всего о войне. Тут бросай все — и слушай, ума набирайся. Повезло ему — к хорошим людям попал, знающим. Пять лет с ними вместе прожить да заниматься как следует — многое постичь можно. Можно! В этом убедил Сашу недавний разговор с Дукельским. Оказывается, слепые еще давным-давно были и искусными механиками, и талантливыми скульпторами, и часовщиками, и даже выдающимися учеными! По преданию, рассказывал Дукельский, в Японии существовала даже каста слепых. Она была живой хранительницей исторических событий. Слепой профессор Джон Симпсон, директор консерватории в Новой Каролине, множил в уме двадцатизначное число на равное ему, а окружной судья Гильзе в Германии легко возводил любое трехзначное число в куб! (Слепой был судьей! Почему же он не может работать адвокатом?!) Это поразило больше всего и еще то, что некоторые древние философы сами лишали себя зрения, чтобы полностью отдаться умственному созерцанию. («Пожалуй, они переборщали, но факт любопытный», — отметил про себя Саша.)

— Все закономерно: сами условия жизни толкают слепого человека к усиленному размышлению, внимательности, сосредоточенности. Мир эмоциональных переживаний, теоретических размышлений становится «своим миром», слепые глубже впитывают и лучше запоминают любое новое впечатление, они, если хочешь знать, более любопытны, более способны, чем зрячие, хотя для ознакомления с каким-то новым предметом, явлением слепым нужно затратить гораздо больше времени, — убеждал Дукельский, а ему можно было верить — один университет у Дукельского уже был за плечами.

По радио передавали сводку Совинформбюро.

Голос Левитана звучал особенно торжественно: он сообщал об освобождении многих украинских городов и населенных пунктов, перечислял трофеи. И только зазвучали победные марши, в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул Саша — он был один в комнате.

— Абызова я могу видеть? — спросил девичий голос.

— Его нет…

— А он здесь живет? А где он сейчас? А правда, что он воевал под Харьковом и раненым выходил из окружения? Скоро Киев освободят, из вашей комнаты там никто не сражался? Нет, ну ладно, в других поищу…

Пока Саша отвечал девушке, по радио успели передать областные последние известия. В них мелькнуло объявление о приеме на курсы по подготовке адвокатов.

Окно заклеить пока не собрались, в комнате гулял ветер. Саша залез под одеяло, накинул сверху пальто, немного согрелся. Курсы, курсы… Раньше бы другое дело… Шесть месяцев! В институте готовят юристов четыре года, в юридической школе — два. Ерунда какая-то! Но если поступить на курсы, можно стать адвокатом, работать вместе с Раей, и очень скоро!

Мысль эта подогрела. В нетерпении отбросил одеяло, сел на кровати. После курсов примут и в институт, потому что нельзя будет сказать: «Ты не сможешь работать по специальности…» Черт возьми, это то, что надо! Но что скажет Суханов, Рая, ребята, особенно Петя Борисков? Променять университет на курсы — не смешно ли? Короткий путь не всегда надежен — правильно, однако и длинный иногда уводит в другую сторону. Учителем он стать не думал, историей не увлекался, и в университет-то попал по воле случая, ради того, чтобы получить высшее образование. Так что же? Образование ради образования? А мечта, стремление, желание, весь смысл дальнейшей жизни по боку?

Что же делать и как быть? Снова заколдованный круг! В попытках разорвать его прошла ночь, а утром Саша поехал по знакомому адресу; Малышева, 2, где размещались юридический институт и школа, и узнал, что курсами будет руководить старый знакомый — директор школы Дежуров. Поколебавшись, Саша постучал в его кабинет и услышал:

— Я уже дважды разъяснял тебе, почему не могу принять в школу. Сейчас могу сказать то же самое. Извини меня — спешу на лекцию.

Под директором скрипнул стул, послышались грузные шаги. Дежуров взял Сашу под руку и вывел из кабинета… Щелкнул английский замок, по деревянным ступенькам простучали сапоги.

Саша был готов к отказу, но не к такому грубому и бесцеремонному. Прошло минут пятнадцать, пока начал спускаться по лестнице. По привычке пересчитал ступеньки. Их оказалось пять. «Я по ним похожу!» — решил он.

В городе бесновался ветер, шуршали мерзлые листья, сыпал мелкий снег. Наверное, лучше было дойти до улицы Ленина и сесть на трамвай. Саша пошел пешком — если сосчитал ступеньки, надо изучать и дорогу.

В первый день работы курсов, перед началом лекций, выступил Дежуров. Он поздравил слушателей с началом занятий, пожелал упорной учебы и выразил надежду на то, что все двадцать восемь курсантов станут стажерами коллегии адвокатов.