Чтение онлайн

— А я тебя и не виню, — ответила она. — Пошли.

В скверике возле больничного здания Элли неожиданно вспомнила, что до Гластонбери ехать целых полчаса и ей надо в дамскую комнату. Я ждал ее в душной машине целую вечность, жалея, что кончилась мелочь и не удастся добыть из автомата еще одну колу. В следующий раз надо будет захватить двухлитровую бутылку.

— Что можно так долго делать в туалете? — спросил я, когда Элли вернулась.

— Вудс, фу! Что за хамский вопрос? — возмутилась Элли и завела мотор. Машина дернулась и встала как вкопанная.

— Ты забыла снять с…

— Да знаю!

— И не забудь, что на выезде «лежачий полицейский», а то…

— Заткнись! Я за рулем.

Как только мы проехали развязку, она на полную громкость врубила музыку. Почему-то нам с Элли никогда не удавалось проговорить дольше нескольких минут.

На следующий день я приехал в больницу с мамой. Нам сообщили, что мистера Питерсона перевели в палату так называемого длительного пребывания. Как выяснилось, речь шла о психиатрическом отделении, которое медсестры для краткости именовали психушкой. Меня это покоробило, но мама не видела в подобном сокращении ничего страшного — дескать, короткое слово лучше длинного официального названия. По той же причине гинекологическое отделение часто называют «женским». Но мне не захотелось поддерживать разговор на эту тему.

Психушка находилась на предпоследнем этаже здания. Здесь царила удивительно умиротворяющая атмосфера. Никакой суеты, никаких посетителей, минимум персонала. Позже я узнал, что пациентов в психиатрическом отделении лежало совсем немного и их почти никто не навещал. Все делалось строго по расписанию: часы посещений, часы обхода, часы приема лекарств. Сюда в том числе помещали «проблемных» пациентов, чье поведение считалось «социально неприемлемым» или «потенциально опасным для окружающих или больного», — таким обычно предоставляли отдельную палату. Большинство составляли те, кто действительно страдал психическими заболеваниями, — шизофреники и прочие. Иными словами, чтобы угодить сюда из-за вздорности характера, как это случилось с мистером Питерсоном, еще надо было постараться. Его положили в палату на четверых, на кровать в дальнем левом углу, возле окна, за которым виднелось монотонное серое небо. Пожалуй, им следовало бы занавешивать окна — во всяком случае, пока не выглянет солнце.

Мама сказала, что «должна поздороваться». Она вела себя так, будто мы пришли не в больницу, а в гости, и довольно долго плела бедному мистеру Питерсону про Люси и ее котят, появившихся на свет в мой день рождения, совпадающий с днем осеннего равноденствия. Помет выдался многочисленным и на удивление невзрачным, и нам никак не удавалось пристроить малышей. Едва ли мистера Питерсона интересовали все эти подробности, но он покорно слушал, время от времени кивая головой. Почему-то в разговорах с моей мамой он никогда не проявлял признаков нетерпения. Под конец он сказал, что взять котенка не может. Не знаю, зачем мама вообще его ему предлагала, но она явно не шутила — моя мама не умеет шутить. То ли она совсем отчаялась раздать котят, то ли решила, что в данный момент мистеру Питерсону позарез необходим именно котенок. Я не стал выяснять ее мотивы, дождался, когда она простится, и извинился за нее.

— Твоя мама в своем репертуаре, — отмахнулся мистер Питерсон. — Уверен, она это из лучших побуждений.

— Скорее всего, — согласился я. — Но что это меняет? Вот кому надо полежать в психушке.

Мистер Питерсон пожал плечами.

— Я принес вам «Вариации Гольдберга» и запас батареек, — сказал я.

— Спасибо.

— Вам не получше?

— Хотя бы не хуже.

— Уже неплохо.

— Вчера был на осмотре у психиатра. Посадил меня на прозак. Представляешь? Говорит, у меня депрессия.

— А разве нет?

— Конечно, нет. Нет у меня никакой депрессии!

— Но вы хотели покончить с собой, — напомнил я.

— Вот! И он то же сказал. Можно подумать, депрессия — единственная причина свести счеты с жизнью. Никто не желает понять, что это решение принимает здравомыслящий человек, попавший в безвыходное положение.

— Ну, он все-таки специалист.

— Тоже мне, специалист! Слышал бы ты, какие идиотские вопросы он мне задавал. «Испытываете ли вы чувство безнадежности и беспомощности? Видится ли вам будущее в мрачном свете?» Как будто он не читал мою историю болезни!

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— А ты посиди, дождись обхода, увидишь этого «специалиста» собственными глазами.

— А вы не против, если я еще побуду?

— Сиди, чего уж там! Потом все с ним обсудите и решите за моей спиной, что для меня лучше, а что хуже.

Я промолчал, но взгляда не отвел. Мне показалось или мистер Питерсон слегка покраснел?

— Эта девица ко мне еще раз заходила.

— Какая девица?

— Не валяй дурака. Та самая! Патлатая.

Я не сразу понял, что он имеет в виду челку Элли.

— Вы ушли, а она вернулась. Вы с ней… того?

— Нет, конечно!

— А чего сразу «нет»? По-моему, ты ей нравишься.

— Вряд ли. Ей всякие придурки нравятся. И чтоб постарше.

— Это пройдет.

— Может, не будем о ней?

— Да ради бога. Просто если ты ей не нравишься, с чего ей было сюда врываться и орать, как я посмел тебя обидеть?

— У Элли характер такой. Она на всех орет.

— Фурия, чистая фурия. Обозвала меня старым засранцем.

— Это на нее похоже, — усмехнулся я. — Она не особенно следит за языком.

— Вообще-то она права, — сказал мистер Питерсон. — Я и правда вел себя как засранец.

— Ну…

— Извини.

Я пожал плечами.

— Только я должен уточнить, за что извиняюсь.

— За что же?

— За то, что тебе пришлось из-за меня пережить. Я понимаю, что тебе было тяжело. Но извиняться за свой поступок я не собираюсь. Я ни о чем не жалею. Заруби себе на носу: я сделал то, что хотел сделать. Другой вопрос, что все пошло наперекос. Кто ж знал, что ты вернешься? Вот об этом я жалею. О том, что ты вернулся.

— Ничего себе извинение, — сказал я. — А вам известно, что все могло пойти наперекосяк, даже если бы я не вернулся? Умереть от такой кучи таблеток можно, конечно, а можно просто травануться и остаться в живых. И зачем вы взяли кодеин?

— Я выбирал самые сильные обезболивающие. Думал, лошадиная доза меня точно прикончит.

— Как раз от передозировки кодеина умереть практически невозможно. Особенно если вы раньше его принимали и организм успел адаптироваться.

— Вот не знал.

— Еще бы! Так что я не виноват, что вас сюда упекли. Вы сами все плохо спланировали.

— Ладно, ладно. В следующий раз учту.

Повисла тяжелая пауза. Я швырнул «Вариации Гольдберга» на тумбочку и вышел проветриться.

Психиатр доктор Бедфорд оказался грузным мужчиной с длинными, как у пианиста, пальцами и удивительно ласковым голосом. Позже мистер Питерсон объяснил мне, что для психиатров это обычное дело: им специально «ставят голос» для общения с пациентами. Но я ему не поверил.