Вынужденное знакомство
Шрифт:
И в первый же рабочий день на новом месте ужасно, прямо до навернувшихся слез расстроилась, пожалев и мысленно обругав себя за то, что, соблазнившись деньгами, согласилась на эту авантюру.
Все бы ничего, но вокруг сплошь абстракционизм, авангардизм и иже с ними. Нет, имелись и по-настоящему сильные и вполне достойные работы среди всего этого «изма» и «арта», несколько прекрасных пейзажей и портретов, выполненных в реалистичной манере, – было на чем глазу отдохнуть. Но…
Но от одной только мысли, что ей предстоит объяснять посетителям и потенциальным покупателям, что имел в виду автор, какую такую глубокую идею передавал, изображая хаотично пересекающиеся разноцветные полосы на холсте, и где тут «зерно мудрости» зарылось… Или вложенный другим автором скрытый смысл и откровенный протест инсталляции, в которой на пожарном щите закреплена дворницкая метла с воткнутыми в ветки цветами… От одной мысли об этом ей становилось тоскливо до невозможности, до такой глухой, темной безнадеги, что хоть вой.
Полина попыталась отыграть все назад и быстренько вернуться в родное экскурсбюро, написала заявление об увольнении, честно объяснив директору Галереи свои душевные сомнения, терзания и откровенное недоумение. Но место в бюро было уже занято новой сотрудницей, как говорят на Украине: «Не будет эта Галя, будет другая», а директор, выслушав стенания новой сотрудницы, заявление порвал и временно определил Полину на административную работу, избавив от необходимости общаться с посетителями.
Тоска-а-а-а… Мама до-ро-гая, во что же она вляпалась?!
А когда Поля еще и в институт на заочное отделение по маркетингу в сфере культуры и искусства поступила, то загрустила всерьез, растеряв остатки всякого оптимизма. Это настолько было не ее, настолько не стыковалось с образом мыслей и внутренним миром, с интересами и направленностью профессионального и человеческого развития, что Полине казалось, будто ее жестко ломают, как застрявшее в воротах бревно.
В какой-то момент осознав, что постепенно скатывается в тяжелое уныние как предтечу реальной депрессии, когда уже не только работа и учеба, а все вокруг не радует, не доставляя ни малейшего удовольствия, Полина буквально волевым усилием, покрикивая и ругаясь, заставила себя встряхнуться и приняла такую установку: она изучает маркетинг как интересный предмет современной науки – и все, не более. Просто овладевает знаниями об одной из важных составляющих нашего мира, не собираясь применять эти знания в прикладном разрезе в дальнейшем.
То есть становиться настоящим маркетологом и продавать что бы то ни было ей не обязательно и вообще не надо, не ее это дело. И как-то так она себя уговорила-уболтала, что вскоре даже почувствовала настоящий интерес к предмету именно как к науке, которую осваивала.
Да и на работе дела постепенно начали налаживаться, уже не вызывая внутренней тоски и полного отторжения, особенно когда директор Галереи Генрих Артурович четко и доходчиво разъяснил Полине реалии: никому ничего впаривать и продавать от нее не требуется.
За те несколько лет, что существует, «Центр» давно уже обзавелся определенным и прочным кругом ценителей и любителей разных течений современного искусства и постоянными покупателями и заказчиками произведений в этой стилистике. И так же давно «облагодетельствовал» чуть больше двух десятков художников, выбрав их из непрекращающегося потока поступающих заявок, и они теперь постоянно выставляются и работают с «Центром». Время от времени Галерея «разбавляет» выставки картинами и скульптурами каких-нибудь творцов не из основной «обоймы», порой даже очень удачно. Но в общем и целом костяк «друзей», потребителей-покровителей и «изобразителей» устоялся и всех вполне устраивает.
Полина вроде бы и выдохнула, освобождаясь от внутреннего напряжения и сомнений, но, с другой стороны, было в этом «распределении ролей» что-то гаденькое, что отторгалось нравственной шкалой ценностей ее натуры. Но отступать было некуда и пришлось приспосабливаться к тем обстоятельствам, в которых оказалась.
Приспособилась и даже нашла для себя некую нишу: работала с «левыми», не из обоймы, художниками, упорно продвигая действительно прекрасные работы талантливых людей, по поводу чего Поле приходилось выдерживать целые словесные баталии с начальником.
Да и – тяжелый, покаянный вздох-выдох – деньги-деньги, которые пока никто не отменял, куда же денешься от их притягательности.
Особенно если помнить, сколько ей платили.
Незаметно, исподволь, под влиянием нового окружения, в котором приходилось работать, менялись взгляды Полины, житейские привычки, да и сама она вместе с ними. И уже старое любимое кафе, где давно знакомые официанты, отлично знавшие ее вкусы и предпочтения, практически на пороге встречали горячим кофе латте, именно таким, как она любит, в какой-то момент перестало соответствовать ее нынешнему уровню. И теперь деловые встречи и ланчи она проводила в другом, гораздо более дорогом и престижном заведении. И одевалась уже не в своих любимых магазинах пусть и известных, но не сильно дорогих массовых марок, а в бутиках, которые подходили ей по тому же самому, все растущему и крепнущему статусу и которые порекомендовала одна светская львица из числа постоянных посетителей и покупателей «Центра».
Поля проработала около двух лет в Галерее, пообтерлась, приспособилась к «биоценозу этого аквариума», как назвал инвесторов-покупателей и художников, постоянно сотрудничавших с Галереей, один из «пролетевших мимо» претендентов. Очень талантливый, к слову сказать, живописец и портретист. Очень. Но… неформат, не того течения-направления, которых придерживается политика не только «Центра», но и фонда в целом.
Большая и болезненная для Полины тема – этот самый «неформат», отторгаемый «Центром». Именно из-за таких художников она ругалась с руководством до хрипоты, иногда аж до слез, отстаивая разных претендентов на продвижение, не подходящих под рамки требований, указывала и настаивала на недальновидности такой политики, позволяющей отказываться от реально сильных и мощных работ…
В основном все красноречие Полины уходило впустую, как вода в сухой песок, вызывая лишь недовольство и досаду у дирекции, но изредка ей удавалось все же добиться, чтобы в экспозиции вывесили хотя бы несколько работ тех мастеров, за которых она билась.
Ничего, она нашла иной путь, непростой и далеко не таких возможностей и масштабов, что предоставлял «Центр», но все же какой-то шанс для талантливых соискателей. А жизнь вошла в привычную колею, и Полина, если так можно сказать, даже сделала определенную карьеру – поднявшись с начальной позиции одного из числа помощников директора до заместителя, отвечающего за работу с художниками в выставочном процессе.
Полтора года назад взяла в кредит машинку, неновую, но в очень хорошем состоянии. Пусть пока и не премиум-класса, но ей не форсить, а ездить. А ездить приходится много и часто. Так что взяла.
И-и-и-и… не удержавшись от соблазна, заняв у мамы денег на первичный взнос, Полина осуществила-таки свою мечту, несколько месяцев назад приобрела квартиру в ипотеку. Скромную, но просторную и качественную однушку, пусть и в так называемом вторичном фонде, зато почти в новом, построенном шесть лет назад доме, в прекрасном, очень зеленом районе Москвы и не так уж и далеко от центра города.
Вообще-то мама отговаривала Полю от столь непростого шага в откровенную кабалу, приводя вполне весомые аргументы против. Например, тот факт, что недавно у Елизаветы Егоровны завязались романтические отношения и сейчас большую часть времени она проводит у своего кавалера. Вот и предложила дочери:
– Ты же еще кредит по машине не выплатила, куда тебе ипотеку-то сверху? Я тут практически не появляюсь, – перечисляла Елизавета Егоровна противоипотечные пункты, – раз уж тебе так припекло жить самостоятельно, я легко могу перебраться к Юре, тем более он настойчиво уговаривает и мы уже не раз с ним обсуждали такой вариант. Я перееду, обставишь все, как тебе нравится, с ремонтом поможем, и живи себе.