Выживальщик
Шрифт:
– А ты - Наташка гнусная.
– Жёны, замолкните, разлюблю обеих.
Ледяной кол, воткнутый в грудь, начал таять. Помирившиеся жёны не просто обнимали меня, а гладили, тёрлись разгорячёнными телами об моё тело. Не было б в спальне детей, без секса бы не обошлось. Но будильники точны, уже стоят у кровати.
– Мама, ням-ням,- не кричат, тихо разговаривают, видят, что братик ещё спит.
– Доченьки, полежите в кроватках минуток пятнадцать, потом покормлю,- тоже тихо говорит им Наталья.
Двойняшки понятливые, даже больше, чем хаски. Раз мама велела подождать, значит, причина есть. Вернулись в кроватки, прихватив по дороге с тумбочки книжки с картинками.
– Ну, как?- спрашивают мои женщины хором, слитно. За три года совместной жизни, у них иногда стало так получаться.
– Отпустило уже. Ледышка внутри растаяла.
– Тогда ещё пять минут, как Василич сказал, и одеваемся.
Через несколько минут Лариса взяла со спинки Вовчиковой кроватки свой халатик.
– Дочи, ням-ням,- еле слышно сказала Наташа и тотчас две молнии метнулись из детских кроватей в нашу постель. Лариса раскрыла платяной шкаф, выдала мне чистую одежду. Пока одевался, присела передо мной и натянула мне на ноги шерстяные носки собственной вязки.
Когда вынашивала Вовчика, каждый вечер садилась в кресло со спицами в руках, обкладывалась клубками шерсти и вещала:
– Сейчас мы, Вовочка, свяжем нашему папе носки. Потом Наташеньке свяжем носки. Потом яшкам двоим носочков навяжем. А потом Вовочке свяжем маленькие мягкие пинеточки.
Гладила себя по животу и гордо мне сообщала:
– А я чувствую, как Вовчик там радуется, что ему пинеточки свяжут.
И подставляла мне свои пухлые губы, потому как, не поцеловать такое чудо, было невозможно.
И у Наташи, и у Ларисы беременность протекала без осложнений, болезней и токсикозов. Может быть, сказывалась здоровая среда обитания и простой образ жизни, без стрессов. Обе особо не капризничали, в депрессию не ударялись. Мелкие их прихоти были необременительны. Захотелось Наталье мела погрызть - вмиг намолол ей на кофемолке яичной скорлупы и сунул упаковку глюконата кальция. Она и довольна. Впрочем, о чём это я? Снова лирическое отступление.
Пройдя в горницу, на столе увидел натюрморт: на блюдечке нарезанное замороженное сало, солёные огурцы разрезаны вдоль на четвертинки, солёные грузди в миске (ещё прошлогодние) засыпаны репчатым луком и политы постным маслом. Варёные яйца разрезаны напополам, залиты майонезом, украшены колечками лука. Свежий хлеб ломтями - Лариса напекла вчера вечером. В чашке дымится куриный бульон. И гранёный стакан вновь по полоску полон.
– Отогрели?- Поинтересовался Василич.
– На сто процентов. Не знаю, как это у них получается, но такое впечатление, что к каждой нагревательный элемент подключили.
– Бабы, оне такие...
– Это кто тут бабы?- Возмутилась Ирина, доставая из печи чугунок с кашей для ребятишек. И наставила ухват на Василича. Классика жанра!
– Ирочка, ну, не ты же. Ты - божественная женщина, снизошедшая до скромного лесника.
– Нет, это ты - божественный лесник, охмуривший скромную женщину,- засмеялась Ирина,- ставь мебель ребяткам.
И Василич послушно выполнил мою обязанность - выставил столик и стульчики для ребятни. Тут же и вошёл в горницу Лёшик Леонидов. Пожелал всем доброго утра и направился умываться. Самостоятельный мужчина!
– Молокососам можно тоже кашу накладывать, они уже идут,- сказал, выдавливая пасту на зубную щётку.
Из спальни донёсся дружный вопль:
– Сам ты чаесос-компотосос!
' У нас не соскучишься',- подумал я, осаживая самогонку горячим куриным бульончиком. Грузди хрустели, огурчики хрустели...
– Володя, гречка от детей осталась. Будешь? Я тебе туда котлетку подкину.
– Буду. Василич, бог троицу любит, плесни ещё стакашок.
– А не много ли, Володя,- встревожилась Ирина. (Для Веры, Наташи, Ирины - Володя. Для Лёши, Ларисы, Василича - Вова)
– Ирочка, он же не алкаш. Придёт, бывало, ко мне в избушку, налью ему калганной, а он и говорит: 'Нет, Василич, благодарствую, но не хочу'. И стакан отодвинет. Видела ты, чтобыалкаши от выпивки отказывались?
– Видела. Один такой, перед тем, как борщ есть, рюмку обратно в бутылку вылил. На публику работал.
– Вова, ты свидетель,- взвыл Василич, наполняя мой стакан,- она меня обскорбила до самых глубин моей изранетой души. Сегодня спим через стол!
– Дезертируешь, Коленька? Поматросил и бросил?
' У нас не соскучишься',- подумал я и лихо махнул третий стакан 'Биттнера' местного производства. И смёл гречу с котлетой. И слопал сало. И схрупал огурчики. И грузди схомячил. И яйца под майонезом оприходовал. Вылавливал хлебом из миски кусочки лука, когда в избу ворвался Леонидов:
– Вова! Вода уходит!
Я пренебрежительно махнул рукой:
– Пускай себе уходит. Ты не переживай, Лёша! Мы другую найдём, в сто раз лучше. А эта пусть проваливает. Ещё об этом пожалеет. Только обратно уже не возьмём.
Василич с Ириной хохотали, глядя на обалдевшего Лёшу. Меня за рукав подёргала Даша:
– Папочка, мама сказала, чтобы я тебя спать отвела.
– Спать отвезла? Это я тебя отвезу,- вылез из-за стола, встал на четвереньки,- садись, отвезу к маме.
С трудом преодолел порожек между комнатами. Подскочила Маша:
– Я тоже хочу на коняшке прокатиться!
Сделал круг почёта по спальне с дочками на спине. Остановился возле нашей кровати.
– Коняшке пора спать. Скоро уплывём на белом катере. В жаркие страны, где растут бананы.
И ушёл в 'отключ'. Прямо на прикроватном коврике.
Глава VII.
Оба-на!
Проснулся в постели. Наташа спала рядом. Лариса, сидя на краю кровати, кормила Вовчика. Вовчик скосил на меня глаза и обхватил ручонками грудь матери: 'Не лезь, это моё!'. Поцеловал Ларисёнка и шепнул ей на ушко:
– Времени сколько?
– Шесть часов.
– А чего все спят?
– Не восемнадцать часов, а шесть утра. Двадцать часов ты проспал, солнце наше. (У Натальи я всегда - 'мой'. У Ларисы я всегда - 'наш')
– Ой-ёй. А дежурства как же? Чего не разбудили?
– Так Лёша с Василичем не велели. Сказали, что по восемь часов легко отдежурят. А тебе надо было хорошенько выспаться, чтобы без всяких осложнений, после твоего купания.
Быстро оделся, обул валенки. Голова абсолютно не болела, никаких последствий вчерашнего неумеренного возлияния. Тихонько прошёл через горницу, взял полушубок и вышел во двор. Василич сидел под навесом, на столе стоял термос.