Чтение онлайн

Я сделаю это для тебя, для семьи [социалистической, прим. ред. ], для Голиарды, которой ты еще очень и очень нужна. Она всегда говорит мне о тебе, ей очень нужно тебя увидеть. Она говорит по-английски, и, если ты не приедешь, она хочет поехать в Америку. Я бы тоже хотела приехать[595].

У Марии есть брат, который живет в Соединенных Штатах: сейчас он вошел в Италию с Пятой армией. С его помощью она может получить визу в Америку и встретиться с Анжеликой, и Голиарду возьмет с собой. Встреча – ее мечта: «Если бы только ты смогла приехать в Италию. Тогда все было бы по-другому, и мы снова могли бы работать вместе»[596].

Пожилая Анжелика готова выступать: она считает своим долгом поделиться в Италии своими знаниями и стать героиней нового республиканского строя. Она увлечена новыми мечтами. Ее ждет очередное поражение. Максималистам, которые спрашивают ее совета, она предлагает вступать в теперь уже единую социалистическую партию (Итальянская социалистическая партия пролетарского единства, ИСППЕ), но придерживаться более автономистских позиций. Союз между социалистами и коммунистами, заключенный в августе 1943 года, нужно разорвать. В этом с ней полностью согласен Сальвемини, который, однако, допускает оплошность по отношению к Балабановой, когда в письме обвиняет Сарагата в том, что тот не оставил Ненни в меньшинстве и не поддержал Иньяцио Силоне на съезде 1946 года.

Дорогая Анжелика, марксизм – это наркотик, который пробуждает спящие души, но это также и наркотик, который, если принимать его постоянно, одурманивает бодрствующие души. Это случилось с Серрати в 1917–1922 годах, это происходит с Ненни, и это, я боюсь, происходит с Сарагатом и моим старым и дорогим другом Мондольфо[597].

Слова Сальвемини беспокоят Балабанову. Марксизм – наркотик? Несмотря на американскую детоксикацию, она полностью от него не избавилась. И потом, никто не имеет права оскорблять Серрати, которого Анжелика по-прежнему считает святым. Что касается Сарагата, то она начинает относиться к нему с большим уважением. Он единственный, с кем она на «ты», она считает его лучшим теоретиком гуманитарного марксизма и самым передовым в левом антикоммунизме в Италии.

Ее первые контакты с итальянскими социалистами после войны происходят не через Сарагата, а через Джузеппе Фаравелли, это непреклонный последователь Турати и ведущий автор газеты Critica Sociale. Она познакомилась с ним через итало-американцев Антонини и Монтана. Она не знала его лично, но он стал ей «неизмеримо дорог, потому что с такой последовательностью и страстью» защищал «то благо, которое более других» дорого ее сердцу: наследие идей и автономию ИСП.

Я хотела бы быть рядом с вами не потому, что считаю, что могу повлиять на ситуацию в нашей партии больше, чем любой другой член партии, а потому, что не хочу быть в стороне в трудную минуту. Я не слишком удивлена тому, что происходит в мире, в Италии и в ИСП – никто и ничто не смогло избежать катастроф, прямым следствием которых являются войны, фашизм и большевизм. Притягательность успеха, отсутствие угрызений совести – вот преобладающий момент нашей эпохи. Неудивительно, что под явным или скрытым давлением московских ставленников некоторые наши соратники или те, кто считает себя таковыми, также увлекаются этим течением. Соратники, не знающие событий последней четверти века, которые верят в Россию, как мы верили много десятилетий назад, но… Когда я слышу, как такие товарищи, как Пертини, к которому я отношусь с глубочайшим уважением, говорят или повторяют, что лучше с коммунистами в тюрьме, и т. д., то я удивляюсь и впадаю в отчаяние. Как будто речь идет о том, чтобы отправиться с ними в тюрьму, а уже не в Кремль, не в Ватикан, не навстречу всем компромиссам, всем капитуляциям, к катастрофе не только моральной, но и политической[598].

Анжелика объясняет, что задача социалистов – оставаться «твердыми, независимо от того, мало их или много, даже если ближайшее будущее не сулит внешних, многочисленных побед: есть другие, более прочные». В конце письма она предлагает деньги, поскольку «те, кто помогает социализму обходить все подводные камни, не могут иметь в своем распоряжении много средств»: двадцать долларов на политическую кампанию Фаравелли и десять «молодым людям, если они стремятся к той же цели»[599].

В ответном письме Фаравелли напоминает ей, что, когда он приехал во Францию, она уже уехала в США, но он полюбил ее по рассказам своих товарищей, прежде всего Клаудио Тревеса. Джузеппе признает, что двадцать лет фашизма и войны вызвали в рабочем классе «интеллектуальный и моральный регресс», и рабочие «впали в самый фанатичный утопизм, тем самым сделавшись послушной добычей демагогов и смутьянов». То есть коммунистов. Фаравелли уже не сомневается, чем закончится съезд: «Теперь я и несколько товарищей твердо убеждены, что эффективная работа в партии уже невозможна и поэтому неизбежен раскол, каким бы болезненным он ни был». И ничего страшного, если нас останется «небольшая горстка», если она полна решимости любой ценой отстоять «марксистский, демократический и революционный социализм»[600]. Для Анжелики эти слова звучат как музыка.

Она садится на пассажирский лайнер «Вулкания» и отправляется в Италию, где не была тридцать два года. 9 января 1947 года она высаживается в Неаполе. В порту ее ждет взволнованная Мария Джудиче. Две пожилые дамы обнимаются. Мария плачет от радости, Анжелика не может проронить ни слезинки, но сердце ее готово вырваться из груди. Она сразу же едет в Рим и останавливается в пансионе «Калифорния» на улице Авроры, 43, что неподалеку от виа-Венето. В этот день открывается съезд ИСППЕ. Американский Госдепартамент никак не помог Анжелике с выездом из Нью-Йорка. При этом Балабанову обвиняют в том, что она приехала в столицу как агент этого ведомства, содействовать расколу. Получить визу ей помог американский лидер социализма Норман Томас: он выделил ей деньги из созданного специально для нее фонда солидарности.

Страна, в которой Анжелика оказалась, сильно отличается от той, которую она покинула в 1915 году. Кроме старых социалистов и беженцев-антифашистов, Анжелика неизвестна основной массе левых избирателей, выросших в последнее двадцатилетие. Прежде чем взойти на борт «Вулкании», она делает заявление для ANSA[601], в нем она говорит о «достоинствах итальянского народа», которые теперь «должны признать во всем мире». Это всегда было ее главной идеей: доказать, что итальянцы никогда не были фашистами, что это добрый, отзывчивый народ, порабощенный «чернорубашечниками». Что касается возрожденной социалистической партии, к которой она «имеет честь принадлежать, то ее задача огромна и трудна, как и ее ответственность не только перед мировым социализмом, но и перед судьбой человечества. Вердикт истории сейчас ясен: либо социализм, либо варварство и самоубийство человечества»[602].

В Риме стоят холодные дни, но прогулки по улицам города доставляют Анжелике огромное удовольствие. Наконец-то Италия, ее Италия. Она может заглянуть в газетный киоск в центре города и купить Avanti! и другие итальянские газеты, как она делала это полвека назад, когда бежала за Лабриолой и Биссолати и ждала, когда Турати выйдет из Монтечиторио и можно будет его увидеть. В газетах говорится о поездке премьер-министра Альчиде Де Гаспери в США и его встрече с Трумэном, о голоде и нищете итальянцев, об американской помощи. Говорится также о работе Учредительного собрания и о жарких спорах части социалистов с ИКП. Сарагат – враг коммунистов номер один, Пальмиро Тольятти обвиняет его в желании расколоть ИСППЕ и народный фронт, что играет на руку буржуазии и реакции. Тольятти называет Сарагата «бледным героем Метастазио», то ли из-за частой смены его настроения, то ли потому, что бывший банковский служащий был «романтической фигурой, интеллектуалом, любителем литературы» с рассеянным и отстраненным взглядом[603]. Фаравелли опасается поведения Сарагата, считает его «импульсивным, непредсказуемым»: «Он сильно страдает политическим нарциссизмом, болезнью, которая мне кажется совершенно невыносимой»[604].

А Анжелике он кажется именно тем человеком, который должен нанести удар Ненни и Тольятти. Она приходит к этому убеждению, читая газеты, которые отложила для нее Мария. В статьях газеты «Унита» Тольятти задается вопросом, чего же на самом деле хочет Сарагат.

«Чего я хочу? Просто, – отвечает Сарагат, – чтобы социалистическая партия, в которой я состою уже двадцать пять лет, могла свободно осуществлять свою деятельность в защиту итальянского рабочего класса. Итальянская социалистическая партия ввела методы, которые ни один честный человек не может считать демократическими и которые, если бы они восторжествовали, парализовали бы ее деятельность».[605]

Сарагат призывает Тольятти считать итальянских рабочих не «маневренной массой, находящейся в распоряжении боссов, которые всегда правы, а товарищами, связанными пактом демократии и солидарности»[606].

Анжелика «покорена» Сарагатом, с которым она может говорить о немецкой литературе и философии и с которым они на «ты».

Глава двадцать шестая

Анжелика снова ошибается в человеке

Очередное политическое и интеллектуальное увлечение после Муссолини и Ленина, еще одна ошибка. Материнское проклятие вновь напоминает о себе.

У нее на глазах происходит трагедия раскола. 10 января 1947 года, в половине пятого, на второй день работы съезда социалистов, Анжелика Балабанова входит в актовый зал римского университета. На ней коричневое платье, на голове – шляпка того же цвета, на шее белый шарф. Когда среди делегатов появляется эта маленькая женщина, на сцене молодой испанец обличает злодеяния Франсиско Франко. Молодые не знают, кто она, а пожилые знают прекрасно: они подходят к ней и на руках несут ее на сцену, не обращая внимания на испанца, который продолжает выступать перед растерянной аудиторией. Уго Заттерин, политический обозреватель газеты Tempo, пишет, что в зал вошел «первозданный социализм, романтическое прошлое движения»: «Уверенная в себе, одетая как старая дворянка, с седыми причесанными волосами, она склонилась над микрофоном»[607]. Сенатор Лонгена, председательствующий на дневном заседании, представляет Анжелику как свидетеля самого важного периода итальянского социализма. Ее сразу же просят выступить, и она начинает неторопливо говорить, вспоминая этапы итальянского и европейского социализма, излагая их от первого лица. Раздаются аплодисменты, все расчувствовались. И вдруг голос Балабановой меняется. Становится резким: так всегда случалось на ее выступлениях, слушатели поражались, как такая маленькая женщина может говорить так громко. Она уточняет, что ее на съезд никто не посылал и что все, что о ней пишут в буржуазной прессе, – политические спекуляции. Только ее прошлое дает ей право высказывать ясное и авторитетное мнение о ИСП. Тут она поворачивается к сцене и иронически благодарит товарища Ненни за то, что в прошлом, когда он был ее злейшим противником в Париже, он защищал социализм от натиска коммунизма, фашизма, а затем максимализма. «Конечно, – говорит Анжелика, – нет ничего плохого, когда человек меняет позицию, если только этот человек остается в ладах с совестью»[608].