Чтение онлайн

Ненни качает головой. Раздаются первые громкие свисты. Делегаты-фузионисты, которые еще несколько минут назад с восторгом приветствовали живую легенду социализма, живую свидетельницу русской революции, теперь кричат: «провокатор, подосланный Антонини», «американский агент». В отчете о съезде L’Unita, газета, руководимая Тольятти и Сталиным, пишет, что через несколько минут популярности старушке, говорящей с явным американским акцентом, пришел конец: немного времени прошло от ее появления в зале до начала ее речи. «Я уехала из своей страны, – говорит она, – когда поняла, что большевики спекулируют идеей коммунизма…» Следующие ее слова перекрываются свистом и выкриками делегатов. Один из делегатов встает перед сценой и кричит: «Вы позорите свою страну!». Другие кричат: «Возвращайтесь в Америку». Слышны крики: «Да здравствует Россия!»[609]

Журналисты лихорадочно строчат в своих блокнотах, фотографы сверкают магниевыми вспышками. Анжелика на мгновение теряется, скрещивает руки на груди. «Тише, тише, пожалуйста, товарищи… дайте товарищу Балабановой закончить выступление, пожалуйста…» – вмешивается Лонгина. Балабанова ждет, пока крики стихнут, и продолжает громким голосом «свою антисталинскую обвинительную речь, – как говорит Иньяцио Силоне, – слушатели удивлены, и никто не решается нарушить тишину. Все остатки ее жизненной силы будто вылились в голос. Речь ее походила на вдохновенные пророчества Сивиллы»[610]. Позже Балабанова признается Силоне, что она прикусила язык, чтобы не отвечать на «эти проклятые “Viva l’Italia”». А тем, кто кричит «Да здравствует Россия!», она напомнила, что именно благодаря ей они научились любить Россию, «когда ее презирали за приверженность революции»:

Нас было немного, тех, кто провозглашал в мире святость русской революции. Я вам так скажу: если вы крикнете «да здравствует русская революция», я скажу «тысячу раз да здравствует русская революция», но никогда не буду кричать «да здравствует Россия»[611].

Балабанова очень красноречива и, когда начинает говорить о коммунистах, язык ее становится острым как бритва. Она говорит, что всегда были товарищи, которые искренне или неискренне считали, что с коммунизмом надо договариваться, но это невозможно, потому что коммунистическая партия не является ни демократической, ни пролетарской. Зал взрывается. Она крепко сжимает руки на груди. Когда крики немного стихают, она добавляет, что за сорок пять лет ни фашисты, ни большевики не сумели заткнуть ей рот, не заткнут и социалисты, очарованные Москвой. Заттерин в газете Tempo отмечает, что Балабанова затронула больную тему, «истинное происхождение зла, которое все подспудно осознавали, но никто на съезде до сих пор не назвал открыто». В самом деле, до этой минуты сторонники Ненни и Сарагати спорили по поводу нарушений, допущенных съездами на периферии, причем последние требовали признания недействительным заседания, проведенные в Риме. А Анжелика открыла завесу над советским коммунизмом, ведь она в 1921 году была живым свидетелем раскола итальянской социалистической партии, которого добивалась Москва. Это незаживающая рана, и если сейчас ИСППЕ не станет независимой, она будет уничтожена убийцами социализма, которые попытаются присвоить себе исключительное право на рабочий класс. «Я знаю коммунистов! Я их видела! Не верьте им!»[612]

Анжелика чувствует, что больше не может продолжать, но прежде, чем сойти с трибуны и покинуть университет, она кричит: «Да здравствует международный социализм!» Ненни подходит к ней, чтобы попрощаться, и говорит: «Когда вы проживете в этой стране несколько месяцев, вы убедитесь, что мы спасли партию». Анжелика отвечает: «Я знаю коммунистов и знаю, что социалисты всегда дорого платили за свои союзы»[613].

На следующий день Анжелика, которую коммунисты прозвали старой каргой, отправилась в палаццо Барберини. Ей подарили огромный букет цветов. Именно в этот день была создана Социалистическая партия итальянских трудящихся (СПИТ), членами которой стали представители старой гвардии: Джудиче, Д’Арагона, Ригола и, конечно, Балабанова. Сарагат вел Анжелику под руку по коридорам и залам дворца, как трофей: она олицетворяла собой сплав нового и старого социализма. Это трофей, который можно предъявить Ненни.

13 января корреспондент газеты Nuova Stampa Витторио Статера навещает Анжелику в небольшом пансионе, расположенном недалеко от виа Венето. Она встречает его сдержанно, даже холодно. Но узнав, что Витторио сын социалиста-эмигранта, с которым она познакомилась во Франции, она становится приветливой. Статера отмечает, что Балабанова «прекрасно говорит по-итальянски, с тем акцентом, который был у бывшей королевы Елены, обе славянки говорят на нашем языке». Она рассказывает свою историю, затем он расспрашивает ее о Муссолини, об их первой встрече. Она отнекивается, говорит лишь, что он был очень бедным. «Я помогала ему, я была его учителем, примером, наставником. Но лучше больше не говорить об этом человеке, причинившем столько вреда стране». А Ненни? Анжелика никогда не опускается до сплетен, однако не преминет сказать, что Ненни состоит в союзе с коммунистами, потому что не может устоять перед «обаянием Тольятти: так же, как он не устоял перед обаянием Турати и Тревеса, когда в 1930 году покинул максималистов и присоединился к реформистам». И все же не удерживается от критики: «У Ненни нет глубоких социалистических убеждений. У него нет настоящей социалистической культуры, поэтому он так часто меняет свои взгляды. Это серьезный недостаток для итальянского социализма. Я пыталась объяснить это на 25-м съезде, но не смогла…»[614]

Анжелику возят по Италии как переносную мадонну. Секции, митинги, собрания. Сарагат размахивает ею как знаменем. Но энтузиазм по поводу рождения новой социалистической партии длится недолго. СПИТ не становится антиклерикальной и оппозиционной христианско-демократической партии. В этом политическом котле преобладает проправительственная линия. Поворот вправо происходит в конце 1947 года, когда нарушается международное равновесие между бывшими антифашистскими союзниками. Де Гаспери удаляет из правительства Ненни и Тольятти, а в 1948 году выдвигает социал-демократа Сарагата. Луиджи Прети, один из главных сторонников проправительственного поворота, говорит: «Не надо думать, что Сарагат был таким уж сторонником жесткой оппозиции, как того хотела Балабанова»; «Каким был его выбор, было ясно с самого начала. По крайней мере, мне это было ясно. Многие, в том числе и Анжелика, питали иллюзии, что СПИТ была создана для того, чтобы образовать оппозицию к ХДП и получить голоса социалистов: ее хромосомы были умеренными и центристскими по определению»[615]. Так же и Рино Формика, тогда еще совсем молодой член группы Социалистической инициативы троцкистского толка, объясняет, что «раскол слева не удался, потому что не выступили рабочие с Севера и крестьяне с Юга, которые еще остаются в ИСП».

Формика вспоминает, что Балабанову не любили в «Социалистической инициативе», потому что ее считали любовницей Муссолини и Ленина.

Но не эти сплетни были важны. Гораздо более суровым был политический приговор. Ее считали слишком ярой революционеркой, не способной к анализу и размышлениям, ибо нельзя ставить на одну доску таких революционеров как Муссолини и Ленин. Ее собственный антикоммунизм не поддавался никакой критике, а сами реформисты оценивали Советский Союз более взвешенно. Когда она приехала в Рим, она уже состарилась, была совсем без сил. Каждое ее слово нужно было пояснять. Надо понимать, что она была травмирована сильными разочарованиями юности, своими любовными переживаниями… Муссолини, Ленин, революция… Словом, Балабанова приехала в Италию измученной, разочарованной, как это бывает со всеми людьми определенного возраста, которые возвращаются в страну, где так долго жили. У нее было столько надежд, а ей пришлось отречься от своей коммунистической идеологии и стать свидетелем раскола, который сразу же превратился в правый раскол. Еще одна утраченная иллюзия и еще одно разочарование. Жаль было встретить ее в такой ситуации[616].

Не только утраченная иллюзия, но и, увы, еще один человек, не оправдавший надежды Анжелики. Сарагат хотел заменить Ненни в правительстве. Но на Национальном совете СПИТ после раскола он не проронил ни слова, которое бы говорило об этом его намерении. Он выдвинул Прети, который без обиняков заявил, что судьба социал-демократов – рядом с Де Гаспери, поскольку международные условия не позволят ХДП продолжать править вместе с коммунистами.

«Против моей речи, – вспоминает Прети, – горячо выступила Балабанова». «Это абсурд. Мы – левая партия, марксистская и антиклерикальная. Мы могли бы войти в правительство вместе с буржуазией и клерикалами. Вместо этого нам надо сохранить антикоммунистическое, но левое настроение». Анжелика всегда говорила одно и то же: она всегда говорила о «пролетариате, революции». Ей казалось, что она все еще разговаривает с петербургскими рабочими… Это была женщина, которая очень верила в свои идеи. Она была тверда и не имела представления о государстве. Правда, Сарагат знал, что 95 % окраин думают так же, как я и Модильяни, а в Риме большинство думало как Балабанова.

Выбор был сделан[617].

Но Анжелика этого не знает: она доверяет Сарагату. В октябре Балабанова возвращается в США. Она сходит на острове Эллис, ее останавливают и задерживают на три дня. Оскорбленная и униженная, 70-летняя женщина требует объяснений: ее обвиняют в том, что она опасная коммунистка. В дело вмешивается Норман Томас, он связывается с иммиграционной службой. Там ему отвечают, что ничего не могут сделать. Тогда Томас обращается напрямую к своим друзьям в Вашингтоне, и Балабанову наконец-то освобождают. «Для меня позор, что меня считают коммунисткой», – заявляет она на пресс-конференции. Она напоминает, что боролась с коммунизмом не из корыстных побуждений и не для того, чтобы угодить американскому правительству, а потому, что считает его опасным для социализма и всего человечества. Но как такое могло произойти после стольких лет жизни в Америке и поездок в Италию, целью которых как раз была борьба против союза социалистов и коммунистов? Она дает поразительное объяснение: по ее мнению, это удар хвоста «коммунистического зверя», которого вдохновлял и подстрекал, используя ложную информацию, иммиграционный департамент. Но теперь, когда все прояснилось, можно приступить к сбору средств для СПИТ.

В Нью-Йорке и Чикаго создается Спонсорский комитет для свободной и независимой Италии: около двухсот человек в одиннадцати штатах подписались под этим предложением, и всего за несколько недель собрали четыре тысячи долларов для финансирования новой политической работы, которую Балабанова планирует вести в Италии. Тем временем Сарагат занимает место в правительстве.

«Я ни в коей мере не могу одобрить деятельность Сарагата. Мне кажется, – писал ей Сальвемини, – что, войдя в правительство вместе с де Гаспери, он погубил не избирательную, а моральную и политическую ситуацию, которая могла бы принести драгоценные плоды в течение следующих десяти лет. Этот человек срубил дерево, чтобы съесть плод»[618].

Но Анжелика по-прежнему доверяет Сарагату. Теперь ее единственным кредо становится антикоммунизм. Над Европой опускается железный занавес холодной войны, надо делать выбор, с кем ты: с Москвой или с Вашингтоном. Оказавшись на этой развилке, она даже не сомневается, на чью сторону встать.

Глава двадцать седьмая

«Я не желаю реабилитации»

В 1952 году Анжелика окончательно переехала в Италию. Если бы она родилась в 1869 году, как утверждает ее наследник по завещанию Джорджо Джаннелли, ей было бы уже восемьдесят три года. Однако до сих пор я считал годом ее рождения 1877-й, а значит, ей семьдесят пять лет. Джаннелли говорит, что Балабанова всегда скрывала свой возраст, потому что «не хотела, чтобы ее считали старой». «Стариков отодвигают в сторону, ими никто не интересуется, а она хотела вести активную жизнь, продолжать встречаться с людьми, разговаривать, заниматься политикой, ездить по областям, деревням, как в молодости… Ее очень угнетало, что она уже не может этого делать, как по здоровью, так и потому, что партия не хочет, чтобы эта “зануда” путалась под ногами», – говорит Джорджо, сидя в гостиной своего дома в Кверчете, в Версилии, где висит фотография Анжелики, читающей Avanti!.