Чтение онлайн

– А Рюдигер? Это тот самый «немецкий пекарь»?

– Откуда я знаю.

Лоу двинулся по залу. Ага, подумала я, вот где собака зарыта.

– Лоу, подожди.

Он не обернулся. Только теперь я заметила двух девушек в другом конце зала. Там находилось кирпичное возвышение, на котором когда-то восседал Махариши. Оно тянулось во всю ширину зала, а посередине, как пустой трон, высился плоский валун. Девушки сидели на этом импровизированном подиуме и курили, у одной на коленях лежала зачехленная гитара. Лоу подошел к ним, что-то сказал, они протянули ему зажигалку. Он не спешил вернуться ко мне, завел с ними беседу. Девушка с гитарой раскрыла чехол, и Лоу принялся рассматривать гитару. Вполне в его духе – стоит ситуации стать щекотливой, он убегает. Я решила не обижаться и направилась к ним. Вблизи я увидела, что девушки – японки, совсем молоденькие, наверное, чуть за двадцать.

– Да уж, – говорил Лоу по-английски. – Вы только представьте, как они изменили восприятие Востока Западом. Просто удивительно.

– Ну что, Лоу? Пойдем?

– А, Люси. Это Люси, – представил он меня.

И конечно же, не добавил «моя дочь». Не хотел выглядеть в их глазах стариком.

– А вы? – спросила я.

– Мицу, – представилась одна.

– Кацуко, – сказала вторая.

– У них тут концерт, – сообщил Лоу, словно это была новость дня.

Я заговорила по-немецки, сказала, что нам пора. К немецкому пекарю. Если кто-то знает, где найти Марию, то только он. Но Лоу уже подсел к японкам и со знанием дела принялся обсуждать их розовую гитару «Стратокастер». Вот хитрец. И как-то естественно ему удалось вывести разговор на сенсационный факт, что он был здесь тогда. В 1968-м.

– Вы были знакомы с Джоном Ленноном?

– Да, мы даже вроде как играли вместе.

– Ой, так вы профессиональный музыкант?

– Да, музыка – моя жизнь.

Отвлечь его было невозможно. Он уже разошелся. Меня эти трое замечали не больше, чем воздух. Дальше настал черед истории с тигром. Я ее знала наизусть. Другим детям читали сказки, а мне папа рассказывал историю о «Бунгало Билле». О типе, который отправился вместе с матерью верхом на слоне охотиться на тигра.

Это была первая песня «Битлз», которую я услышала. Правда. Еще до «Она любит тебя» и «Желтой субмарины». Она была моей колыбельной. Джон, лучший друг Лоу, написал ее в ашраме. Потому что как-то один из участников семинара растерял охоту погружаться в себя. И решил отправиться на настоящую охоту. Звали его Ричард Кук Третий, его мать по имени Нэнси была высокой американкой с выдающимся подбородком и гривой светлых волос, прибыли они с внушительной горой чемоданов. Жили в отдельном бунгало по соседству с Махариши, все называли его «Бунгало Билл», и, со всей очевидностью, блестящими учениками они не были, так как до них не дошло, что убийство животных вредит карме. Вернувшись с охоты, Ричард Третий поведал учителю, что подстрелил самого настоящего тигра. Махариши пришел в ужас. А Джон Леннон, считавший Ричарда маменькиным сынком, которому лишь бы пострелять, посвятил ему песню, она вошла в «Белый альбом», – «Продолжающуюся историю Бунгало Билла».

Мать Билла уверяла, что это была самозащита. Хищник якобы неожиданно выскочил перед ними из джунглей. «Это был вопрос жизни и смерти – или мы, или тигр!» Естественно, возник вопрос, что двое вооруженных американцев забыли во владениях тигра, и песня после выхода альбома была воспринята как аллегория войны во Вьетнаме. Как бы то ни было, Махариши открыл юному охотнику индийскую мудрость, которую до той поры никто ему не объяснял: «Уничтожение жизни есть уничтожение жизни».

Мицу испуганно посмотрела в оконный проем и спросила, водятся ли здесь до сих пор тигры.

– Кто знает, – хрипло прошептал Лоу и тоже взглянул на чащу.

Потом он рассказал, что Ричард Третий, уже вернувшись в Америку, услышал песню по радио и решил изменить свою жизнь. Заядлый охотник сменил ружье на фотоаппарат и стал снимать для «Нэшнл Джиографик».

– Вот на что способна музыка, – со значением завершил Лоу рассказ.

– О-о-о! – восторгались японки.

Или просто притворялись, что поверили, а на самом деле сочли его свихнувшимся престарелым хиппи. Потом Лоу взял гитару и заявил, что Мицу установила не тот звукосниматель. Я напомнила, что нам пора идти. Лоу возразил, что хорошо сидим. Мицу заинтересовалась мнением Лоу о звукоснимателях, а Кацуко спросила меня, придем ли мы вечером на концерт.

– Где это?

– Здесь.

– Здесь?

– Вечеринка в честь полнолуния.

– Здорово! – обрадовался Лоу.

– Тайная поп-вечеринка. Будет сеанс йоги. И концерт.

– Окей, мы придем, – заверил Лоу.

Тут я вышла из себя.

– Слушай, Лоу. Мы сюда приехали не ради вечеринок.

– А что такого, это же классно.

– А на Коринну тебе плевать?

– Чего ты взбеленилась?

– Увидимся за ужином.

Я развернулась и пошла прочь.

– Люси, стой!

Я не играла драму, надеясь, что он догонит меня. Нет. Я была рада, что пойду одна. К немецкому пекарю по имени Рюдигер.

Я нашла дорогу назад через лес, вдоль реки и по подвесному мосту. Послеобеденное солнце скрылось в туманной дымке. Без Лоу Ришикеш стал городом самокатов и рикш, которые проносились мимо, едва не задевая меня, едких выхлопных газов, дыма из ресторанчиков и пристальных взглядов молодых людей, жадных до жизни. Центр города остался позади, и я испугалась, что заблужусь. Похолодало, захотелось есть. Но потом я внезапно обнаружила, что стою на изъезженной, грязной улице, а прямо напротив меня вывеска: «Немецкая пекарня». Последняя буква покосилась. Лавка с неоновым освещением представлялась зияющим провалом в ряду низких домишек. Вероятно, раньше здесь находился гараж или мастерская. Теперь в деревянной витрине лежали брауни с нутеллой, яблочный штрудель и черный хлеб. Два хипстера за прилавком обслуживали публику, приехавшую на фестиваль йоги. На стенах висели дешевые картинки с пальмами на пляжах. Никакого намека на немецкого пекаря.

Хипстер поприветствовал меня словами Yes Ma’m?. Вместо Hi, как принято у молодежи.

– Здравствуйте. Имбирно-морковный пирог и чай, пожалуйста.

Я расплатилась и спросила, работает ли здесь человек по имени Рюдигер.

– Прошу прощения?

– Рю-ди-гер.

– Прошу прощения.

Он покивал. Я начинала понимать индийцев. Может, Рюдигер давным-давно продал свою лавочку. Я взяла морковный пирог и прошла в помещение без окон, где под неоновыми светильниками стояли несколько столов и стульев. Я села, мне требовалось подумать. И тут я его увидела. Сначала гигантские ступни в стоптанных сандалиях, потом ноги, высовывавшиеся из-за колонны, и, наконец, когда он встал, всего старика во весь его огромный рост. Он прошаркал к витрине, бесцеремонно цапнул горсть печенья и вернулся за стол, на котором стоял исцарапанный, заклеенный изолентой ноутбук. Носившийся по магазину пудель прыгнул ему на ногу. Мужчина протянул пуделю печенье. Это наверняка был Рюдигер. Или то, что от него осталось. Необычное ощущение, когда представляешь себе человека молодым, пропускаешь его зрелый возраст, а потом видишь в старости. Когда все уже позади. На нем был пуховый жилет, надетый поверх футболки, маленькая вязаная шапочка прикрывала лысину, на шее болтались никелевые очки на серебряной цепочке. Длинные тощие руки и лопаты-ладони. Хотя бороду он больше не носил, волосы росли у него везде: в ушах, в носу, на шее. Он напомнил мне лешего, который заблудился в городе и не может найти дорогу домой; немецкого садового гнома, только неестественно большого, высокого, но сутулого – возможно, потому, что проводил часы, склонясь к печи, ставя и вынимая хлеб. Непохоже было, чтобы он еще работал, скорее пережиток, который упорно сопротивляется исчезновению.

Я взяла чай и пирог, встала и подошла к его столику:

– Вы позволите?

Он взглянул на меня удивленно, но равнодушно. Я села.

– Вкусный пирог, – сказала я, чтобы растопить лед.

– Безглютеновый, – пробурчал он без всякого воодушевления. – У всех сейчас аллергия. – Он скормил пуделю еще одно печенье. – Я какой только гадости не ел, – пробурчал он. – А все еще живой.

Он говорил по-английски с отчетливым немецким акцентом. Звучало как слова Экхарта Толле, только непросветленного.

– Меня зовут Люси, – представилась я.

Он кивнул, перебирая свои печенья.

– А вас?

– Рахул.

Ясно, подумала я, вот почему здесь не оказалось Рюдигера, он сменил имя. Как все эти саньясины [77] , которых по приезде в Индию звали Анди и Астрид, а по возвращении – Атман и Ананда. Мой собеседник наблюдал за мухой, ползшей у него по руке.

– Я ищу человека по имени Рюдигер, – сказала я по-немецки, чтобы заставить его раскрыться.

У него слегка дернулось веко, словно имя отозвалось эхом в мозгу. Потом мужчина скривил губы и спросил меня по-английски: