Чтение онлайн

— Кони хороши, бачка, хороши,— хвалил старший из проводников с узкими, как ножом прорезанными, глазами и сильными пальцами мял и давил холку послушно стоявшему под его рукой жеребцу.

— До Бухары дойдет, бачка.— И торопил, торопил с караваном, говоря, что весна лучшее время для похода.— Позже,— пояснял,— упадет жара и тогда хода не будет.— Лицо монгола огорченно сминалось, он качал головой.— Вода уйдет глубоко под землю.

Меха, что еще были в лабазах компании, до последнего хвоста увязали в тороки, и караван ушел.

Шелихов с Поляковым, верхоконными, на тех же бурятских лошадках, провожали караван за город. Григорий Иванович с малолетства коней любил и сидел в седле уверенно, ловко, бодрил жеребца, припуская поводья. Поляков торчал на высоком монгольском седле, как собака на заборе, сползая то в одну, то в другую сторону, но, однако, молча трусил сбочь неторопливо втягивавшегося в таежную дорогу каравана. Морщился. Мужики поглядывали на него с ухмылкой. Кони беспокоились, шли трудно, с хлюпаньем вытягивая ноги из жидкой грязи, перемешанной с рыжей прошлогодней хвоей. Тайга была сырая, тянуло ржавой гнилью.

На третьей версте караван остановился. Натянув поводья, Григорий Иванович сказал:

— Все. Дальше сами идите.

И задержал глаза на братьях Мичуриных. Подумал: «На вас только и надежда. Ну, ребята, не оплошайте». Но не сказал того, а смотрел и смотрел, глаз не отводя.

Старший из Мичуриных подвинулся к нему:

— Григорий Иванович, не сомневайся. Все хорошо будет!

Обменялись, и караван тронулся. А когда последние лошади скрылись в распадке, Поляков вдруг сказал:

— Что это, Григорий Иванович?

Но Шелихов все еще смотрел вслед ушедшему каравану и не отозвался.

— Глянь, глянь!— настаивал Поляков и протянул к Шелихову руку. На белом отвороте рукава бараньего полушубка пепельным налетом лежала желто-серая пыль. Шелихов повернулся в седле и, занятый своими мыслями, скользнул взглядом по обеспокоившему Полякова непонятному налету на белой шерсти. Поднял лицо к небу. Желто-серую глинистую пыль нес теплый южный ветер. И только тогда и Шелихов, и Поляков разглядели, что желто-серым налетом накрывает дорогу, обочину, испятнанную осевшим снегом, стоящий за ней редкий пихтарник, и дальше, дальше над тайгой, над видимыми у горизонта пологими вершинами сопок кипит в небе все та же желто-серая муть. И Григорий Иванович и Поляков почувствовали, как пыль скользит по лицам, горечью оседает на губах, лезет в уши, застит глаза. Но ни это странное кипение в небе, ни горечь на губах не сказали ни Шелихову, ни его компаньону, что ветер и наносимая им пыль ударят по ним сокрушительнее злейшего татя. Теперь и вправду пришла беда.

Баранов был счастлив. Стараниями мореходов — Бочарова, Пуртова, Куликалова, других знающих мужиков, приспособленных к этому делу — была вычерчена большая карта российских владений по матерой земле Америки и прилегающим к ней островам. Да еще и так вычерчена, что не только земли показывала российские, но обозначались на ней все российские крепостцы, редуты и те места, где были установлены державные знаки. Одним взглядом можно было охватить заморские российские земли. Александр Андреевич знал, ныне хорошо знал, где и какие владения россиянам принадлежат, однако, только увидев все разом, до конца понял, каким богатством обладают, какие пространства прошли и закрепили за державой. Стоял перед картой пораженный, одновременно и гордясь подвигом россиян, свершившим сие неподъемное дело, и скорбя душой за жизни, положенные за эти земли. А ведомо было, что за каждую версту кровью здесь плачено.

Карта, расстеленная перед Барановым, показывала: на новых землях есть уголь и железо, медь и горный хрусталь, необыкновенный горный же лен, что не горел в огне и из которого можно было хотя бы полотно прясть; есть графит, известь, торфы, глины, выказывающие великую твердость после обжига. А в тайном сыромятном мешочке лежал в заветном месте у Баранова намытый недавно золотой песок. Но о том Александр Андреевич молчал до времени, и старателю, принесшему сей желтый подарок, приказал строго молчать же, пока не отпишет о находке Шелихову и не получит ответа. Зная о богатствах, скрытых в землях Америки, Баранов, счастливо награжденный пытливым умом, уже понимал, что не меха, как ни были они дороги, главное сокровище сих земель, но ценности, сокрытые в ее недрах, о коих — догадывался он — вызвана лишь малая толика. И, не зная еще о разговоре Шелихова с иркутским чиновником Закревским, когда Григорий Иванович, показав тому сваренное за морем железо, сказал, что мыслит в этом будущее американских земель, так же, как и Шелихов, связывал завтрашний день новоземельцев непременно с необычайной щедростью здешних недр.

— Ну, браты,— повернулся от карты Баранов к стоящим тут же мореходам,— просите, что душе желается, за карту. Слов нет! Молодца!

Бочаров улыбнулся:

— А что же ты нам можешь дать-то, Александр Андреевич?

Баранов в растерянности руки раскинул:

— Вот озадачил,— пожевал губами,— да оно и правда,— дать мне нечего... Вот,— показал на стоящий у окна стол,— ежели сухари... Да и то каменные, размачиваю кипятком...— Засмеялся:— обниму, вот и награда!

Качнулся к Бочарову, обхватил за плечи, прижал крепко к груди, отстранился, и тут мысль пришла ему, как показалось — счастливая:

— Григорию Ивановичу карту пошлю. Он в Питер- бурх свезет, царице передаст, и вот она вас наградит. Непременно наградит!

В дверях молча стал Тимофей Портянка. Он таки успел в прошлом годе на последний галиот, перед тем как море сковало льдами, и пришел на новые земли, чтобы по весне — как и было оговорено с Григорием Ивановичем — пробиться через материк Америки к западному морю.

— Ну что?— спросил Баранов.— Собрался?

— Не только собрался,— ответил с готовностью Тимофей,— но и подпоясался.

Сказал легко, как ежели бы недалекая прогулка его ожидала. И, словно подтверждая свои слова, поправил узенький сыромятный поясок на армяке, расправил складки у пояса. Складная и ловкая его фигура — широкая в плечах, узкая в поясе — стала еще стройнее.

— Сей миг в море готов,— добавил с задором.

Бочаров взглянул на него и подумал: «Так оно, может, и лучше». Ему вспомнились горько-кроткие глаза старика индейца, медлительная его речь: «Там только горы и горы, которые нельзя перейти». «Тимофей — мужик битый,— подумал Бочаров,— всякое видел. Однако поход будет трудным. А что бодрится, тревоги не выдает — это как щит». Такое за людьми капитан знал и не осуждал. Вся жизнь новоземельская была преодоление.

Баранов, глядя на Тимофея, о другом думал. Он, управитель, человек, за которым было последнее слово, сейчас не то что взвешивал или прикидывал — в этом разе гирьки по чашкам не разложишь, да и нет таких гирек, и весов таких нет, но, по возможности, определял меру опасности, которой подвергал и Тимофея, и идущих с ним людей, дав согласие на беспримерный по трудности поход, да и на его, Тимофея, команду в этом деле. Ответ за их успех или неуспех, как, и за их жизни, ложился на его, управителя, плечи, и он не мог, не имел права ошибиться. Александр Андреевич не верил в слепое счастье, и жизнь здесь, на новых землях, была тому подтверждением. Знал: удача приходит только тогда, когда успех подготовлен напряжением всех сил. И сейчас, трезво и расчетливо перебрав в памяти сделанное для того, чтобы Портянка с товарищами прошел тропой старого индейца, Александр Андреевич мог уверенно сказать: новоземельцы для похода не пожалели ничего.

— Хорошо,— наконец сказал он, и, крепко сжав руку Портянке, повторил слова, услышанные от Потапа Зайкова и во многом, ежели не во всем, определившие его жизнь на новых землях:— Пуп завязывай потуже. Ходили здесь мужики добрые, нам дальше идти.

Сказав это, но еще не выпустив руку Портянки, Баранов разглядел столбом выпиравшую из ворота армяка тугую шею Тимофея, и эта молодая, упрямая шея не меньше, ежели не больше, чем все, что он мысленно перебрал в уме, убедила его: Тимофей пройдет по тропе старика. А когда Портянка повернулся, Александр Андреевич, глядя ему вслед, увидел спускавшиеся с крепкого затылка Тимофея рыжеватые славянские пряди волос и уже окончательно решил: «Пройдет!»