Заблудившийся робот
Шрифт:
Фойе быстро наполнялось многоголовыми волнами, гул голосов усиливался. Вскоре огромное фойе оказалось набитым битком. «Начинаем!» — сказал распорядитель и первый шагнул на возвышение. «Держись, старик! — шепнул я папе. — И ни пуха тебе, ни пера!» «К черту!» — ответил он глухим голосом и тоже поднялся на постамент.
Он остановился перед микрофоном и поднял руку. Воцарилась тишина. Внизу, перед самым микрофоном, стояли мама, Катя, Юра, Старик-Ключевик и я. Тесная толпа горячо дышала нам в затылки.
Папа кашлянул и начал.
— Дорогие товарищи! — сказал он тепло. — Я рад приветствовать вас на моей первой персональной выставке! Работы, которые вы увидите, написаны мной в основном в последнее время. Я старался выразить в них мои размышления об окружающем нас мире… о насущных проблемах, да простят мне эти громкие слова! (По фойе прокатился одобрительный шум.) Но много говорить я не буду — я не оратор и не писатель, — слова не моя стихия… Моя стихия — живопись, которую вы сейчас увидите.
Смотрите, размышляйте, думайте — буду рад, если картины вам понравятся и подтолкнут вас к раздумьям. — Тут папа на минуту замолчал, опять кашлянул и продолжал: — Хочу только сказать, что эти картины — не результат моей одинокой фантазии! Нет! В работе над ними мне помогали, во — первых — моя семья: моя жена и дети. Во — вторых — мои друзья. Их портреты вы увидите во втором зале. Среди них вы увидите и портрет робота Тарабама. Должен сказать, что это не простой робот, это чрезвычайно разумное существо. Он тоже мой большой друг. Более того: он соавтор моих самых главных картин!
По фойе пронесся гул удивления; папа сделал небольшую паузу.
— Ну, вот и все, что я хотел вам сказать, — улыбнулся он. — А теперь — добро пожаловать!
Папа взмахнул рукой и спрыгнул с постамента.
Прошелестели аплодисменты. «Маловато, — подумал я. — Могли бы и еще похлопать».
Оказавшийся рядом распорядитель протянул папе маленькие ножницы. «Режьте ленту! Режьте!» — шепнул он и толкнул папу ко входу на выставку. Папа перерезал ленточку, отошел в сторону — и тесная толпа хлынула в залы…
Мы тоже вошли вслед за папой, стараясь держаться вместе. Но народу было столько, что я сразу же потерял своих друзей из виду. «Ничего, — подумал я. — Потом найдемся. А сейчас похожу один, послушаю, что говорят…»
Больше всего народу столпилось перед самым большим портретом Тарабама. Картина была написана в серебристо — синих тонах: Тарабам стоял во весь рост на фоне какого-то космического пейзажа — странной формы скалы, странной формы растения и деревья на них, на темном небе несколько солнц и лун… Я подошел ближе.
— В своей речи он говорил неправду! — услышал я вдруг позади себя.
Я оглянулся: кипятилась какая-то маленькая старушка.
— Этого робота художник сам сделал, — продолжала старушка. — Роботов…
— Да что вы знаете! — возразил старичок рядом со мной. — Его хобби — это картины. А по специальности он — инженер — электроник. Потому в его картинах все эти болты, гаечки, пружинки…
— Что вы говорите?! — удивилась старушка.
— А гаечки прекрасны! — вмешался еще кто-то.
— Говорят, это его хобби — делать роботов…
— И робот прекрасен!
— Ничегошеньки-то вы не знаете! — вмешался молодой человек с большой черной бородой и длинными волосами до плеч, в черных очках (очевидно, художник). — Никакой он не инженер! Он просто гениальный художник. А робот — настоящий инопланетянин, представитель внеземной цивилизации, и тоже гениальный художник. Он специально прилетел к нам.
Я отошел к небольшой группе, столпившейся перед портретом Старика-Ключевика.
— Вы только посмотрите на это выражение лица! — говорил один посетитель, указывая на Ключевика. — Ясно видно, что старик — мудрец! Что он все знает и давно привык ничему не удивляться! Ему, наверное, лет сто!
— Берите больше! — сказал второй посетитель. — Сто лет для такого мудреца — младенческий возраст.
— А ключ! — воскликнул третий. — Ведь неспроста этот медный ключ на груди! Это символ… ключ, так сказать! Ключ познания… Гениально!
— Да, да, совершенно справедливо! Это вы здорово подметили.
— А может, он просто боится потерять этот ключ? И поэтому носит его на груди?
— Да что вы чепуху городите? Стыдно слушать.
— Ключ — это украшение, — пропищала молоденькая девушка.
— Неужели? Как интересно! Надо будет и себе повесить…
Я двинулся дальше — к «Семейному портрету с гвоздем».
На этом групповом портрете изображены были мама, папа, Катя и Юра — они, улыбаясь, как бы смотрели в овальное зеркало; и сам холст был овальным. В центре папа держал в одной руке молоток, а в другой — длинный здоровый гвоздь, обращенный острым концом к публике.
— Непонятно — зачем гвоздь? — спрашивал кто-то в толпе.
— Как зачем — он его вбивает! Укрепляет семью!
— Но куда вбивает? Куда?
— Ах, не все ли равно — куда! Он его символически вбивает! Как вы не понимаете!
— Ну, конечно! Кому же еще вбивать гвоздь, как не папе!
— Смотрите шире, смотрите шире! — какой-то высокий человек, пробиваясь сквозь толпу, — смысл этой картины в том, — крикнул он, — что гвоздь семьи — это отец! На нем все держится! — И человек оглядел всех с вызовом.
— Нет уж, простите, — вмешался из толпы женский голос. — А мама — не гвоздь?
— Мать — духовное начало, а отец — физическое! — крикнули из толпы.
Я отошел. С гаечными пейзажами в третьем зале тоже все было в порядке. Успех полный. А сам я вдруг бесконечно устал. «Надо запомнить все мнения и рассказать имениннику, — решил я. — Кстати, где он?»
Выйдя в полупустое фойе, я сразу увидел папу в углу — возле буфета. Он о чем-то разговаривал с мамой. Рядом стояли Катя, Юра и Старик-Ключевик. Катя и Юра жевали бутерброды и пили сок из бокалов.