Чтение онлайн

— Ты еще не стар, брат, — засмеялся Гай.

— Не стар, совсем не стар, — подхватил Лоллипоп.

— Помолчи, — остановил его Вик. — Раз уж ты такой умный, и любишь порассуждать о делах Господа, я расскажу тебе о них.

Он еще раз глубоко затянулся.

— Так вот. Я бросил курить тридцать два года назад, когда принял сан. Священникам нельзя. Но не было ни одного дня из этих одиннадцати тысяч семисот дней, чтобы я не мечтал о сигарете. Я позволял себе одну сигарету в год, на свой день рождения. Да, и я грешен… Ранним летним утром я выходил из гарнизона, садился на автобус и ехал в Дюссельдорф; покупал пачку Marlborough — других я не курю, шел в парк, и спокойно выкуривал одну штуку, слушая, как она тлеет, а пачку оставлял на скамейке. Вечером дома читал сто раз «Апостольский символ веры» во искупление, и начинал ждать следующего года.

В то самое утро я приехал в город, и первым делом спросил пачку Marlborough в магазинчике на автобусной станции. Marlborough не нашлось. Я пожал плечами и вышел на проспект. В супермаркете «Dills» Marlborough тоже не оказалось — раскупили. В большом городе Объединенной Европы, напринимавшей законов против курения, не так-то много мест, где можно купить чертов табак. Я битый час метался по проспекту, и нашел только «Лайтс», но «Лайтс» мне был на хрен не нужен. Представь себе человека, который целый год мечтал об одной-единственной никотиновой палочке, и не может ее получить, потому что в магазинах ее нет, и ты поймешь, что я чувствовал в тот момент.

К счастью, я вспомнил, что в метро на Барбароссаплатц есть табачная лавка. Я почти бегом спустился под землю, нашел эту лавку, где продавец — маленький угодливый турок — вручил мне красно-черно-белую пачку настоящего Marlborough из Ричмонда, штат Вирджиния, всего за четыре евро. В этот момент все и случилось…

Вик прикурил новую сигарету от окурка первой, помолчал, глядя на пламя.

— Я встретил старика, который видел, как это произошло. К тому времени мы почти сутки сидели под землей, ждали, пока температура на поверхности хоть немного понизится. Не было света, воды, жратвы, почти не было воздуха… вокруг — хрипящие от ужаса толпы. Как стадо баранов. Странно, ведь все сразу догадались, что это не ядерная война и не вторжение гребаных марсиан! Я сидел на турникетах и курил одну за одной, словно хотел нагнать упущенное за тридцать лет завязки, а когда пачка опустела, взял у турка еще три блока. Забавно было глядеть, как он пересчитывает деньги. Наверное, настала ночь — не знаю, у всех остановились часы. Хорошо, что у служащего метро нашелся фонарь…

Тот старик выполз из темноты подземного перехода, весь черный от пепла, словно беглец из крематория — он пытался подняться на ноги, но все время падал. Он был слеп, как крот, и напоминал ожившую мумию. Кроме меня, никто не осмелился подойти к нему.

«Что там?» — спросил я.

«Там — Бог» — прошептал старик, и пепел сыпался из его беззубого рта.

«Что Он делает?»

От старика шел дым. Я до сих пор помню этот запах — горько-кислый запах горелого человечества.

«Бог потерял терпение… Бог убил нас всех…»

«Он придет сюда?»

«Вы сами придете к нему…»

На простодушном лице Дуба застыл благоговейный ужас. Гай незаметно, стараясь не шуметь, вытащил из рюкзака альбом, и в неверном свете костра принялся рисовать его портрет — быстро, одними штрихами. В медвежьей лапе Гая огрызок карандаша казался спичкой, однако через несколько минут на белом листе появилась точная копия Лоллипопа, вместе со всеми веточками и почками. На Гая смотрело длинное морщинистое лицо с кустистыми бровями, маленькими черными глазами-пуговками, и выдающимся горбатым носом, на самом кончике коего примостилась круглая бородавка.

— Старик рассказывал — все случилось быстро. — Продолжал Вик. — Господь милосерден, он не хотел, чтобы мы мучились перед смертью. Сначала золотистый дождь серы, потом — огненный водопад; не прошло и минуты, как все уже полыхало и плавилось. Старик вбежал в подземку, когда потолок за его спиной начал рушиться и долго не мог выбраться в подземный переход из-под завалов.

— Да, я помню, — прокряхтел Дуб, — это было ужасно.

— Бог спас мне жизнь, когда заставил бегать за сигаретами по городу, и, в конце концов, уйти под землю. Сечешь? Если бы я не стал капелланом тридцать с лишним лет назад — я бы не бросил курить, и не было бы этих ежегодных поездок в Дюссельдорф, и я не сидел бы сейчас перед тобой. Но все это я понял позже.

Когда наутро мы разгребли завалы, все уже кончилось. От города остались почерневшие бетонные коробки и заваленные искореженным металлоломом улицы. Русло Рейна превратилось в сухую, стерильную, покрытую трещинами ложбину. Город стал огромным горячим кострищем, оно все еще потрескивало и дымилось. И все же в нем оставалось еще много людей — тех, что спрятались в метро и подвалах. Они заламывали руки, стенали, бродили в шоке среди развалин, и — проклинали Бога. «За что?!» — вопили они, — «Почему именно мы, почему не сто, не тридцать, не пятьдесят лет после нас?!» И каждый был голоден, каждый просил воды, лекарств, теплой одежды. Кто-то сообразил, что полиции больше нет, и принялся отнимать у слабых то, что ему нравилось. Тот, у кого нашлось оружие, быстро выдвигался в лидеры. Начались убийства, стычки и настоящая охота за молодыми девушками.

Воду и продукты еще можно было найти. Например, под супермаркетом «Dills» обнаружилось целое подземное хранилище. Но запасы таяли с бешеной скоростью — все, кому удалось поучаствовать в дележе, старались есть и пить как можно больше, в страхе, что иначе все достанется соседу. Главари быстро сообразили, чем это грозит, и ввели суточные рационы, а заодно изгнали из племен всех старых, больных, некрасивых, с неправильным цветом кожи и просто неугодных. Меня тоже выгнали.

— Сочувствую, — вздохнул Дуб.

— Я вышел из Дюссельдорфа и отправился вдоль покрытого пеплом шоссе на восток. Рассчитывал добраться до Москвы: я глупо надеялся, что в России, стране вечного холода, огонь не уничтожил всё и вся, как у нас. Вдоль шоссе было много маленьких погорелых городков, в которых никогда не слыхивали о метро, и выжившие мне не попадались. Не попадались и магазины. Через неделю я остался без воды и консервов, в достатке было только сигарет. Силы оставили меня в полдень девятого дня пути. Пепел и пыль набились в горло и легкие, и не было даже глотка воды, чтобы смочить гортань. «Вот и все, старая задница, — сказал я, — откоптил ты свое». Почти ползком взбирался я на очередной холм, и давал себе слово, что доберусь только до следующего, а там выкурю последнюю сигарету и останусь навсегда. На следующем пригорке все повторялось, пока, наконец, я не упал в изнеможении, не в силах даже достать из кармана спички. Знаешь ли ты, чертов Дуб, что это такое — умирать от жажды в холодной пыльной пустыне, под пепельным небом, без надежды на спасение?

— Знаю, — удивленно поднял брови Дуб.

— И в этот момент я увидел впереди нечто, — не обращая внимания на его реплику, продолжал бывший священник, — порой мне кажется — я умер тогда, на последнем холме, и все, что случилось потом — только посмертие. Казалось бы, после конца света, нетрудно поверить в любое чудо, но когда сталкиваешься с ним один на один, лицом к лицу… я тёр усталые глаза кулаками, но оно не исчезало. Оно оставалось там, где стояло, у оплавленного, как пластилин в жару, остова автобусной остановки в сотне метров впереди. Я долго лежал, тяжело дыша, сжимая рукой грудь — сердце пронзила такая боль, будто в него вогнали ржавый железнодорожный костыль — и пялился на чудо, ожидая, что наваждение развеется, растворится в пыльной дымке, и тогда я смогу, наконец, упасть лицом в песок и заснуть вечным сном.

Вместо этого я встал, и шатаясь побрел вперед.

— Что? Что там было?! — с почти детским нетерпением воскликнул Дуб.

Гай, слышавший эту историю уже сотню раз, подремывал, завороженно глядя из-под опущенных ресниц на тлеющие угли. «Как Вик собирается завтра штурмовать Содом?», мелькнуло у него вдруг.

— Дерево, — со значением произнес Вик, — Невысокое — навроде сирени или большого тернового куста. Оно горело, не сгорая.

— Как то, что встретил Моисей?

— Точно. Оно было… прекрасно. Черт, я не мастак на словесные красивости. Такой свет от него шел… словно луч закатного солнца, или… пламя в камине. Как-нибудь так. Ласковый огонь — я сразу почувствовал; но в то же время… да, точно такой огонь сжег мир за несколько дней до того. В общем, подошел я ближе. И почему-то не слишком удивился, когда услышал голос.