Чтение онлайн

Вот подумал. Не было в те годы ни телевидения, ни тем более интернета. И вся наша пацанья жизнь проходила по дворам. Там кипели страсти-мордасти. Там выковывались характеры и определялись дальнейшие судьбы.

Помню еще выставку трофейной немецкой техники в парке Горького. Крутились вокруг немецких танков, длинноствольных пушек... Но особых воспоминаний об этой выстави почему то не осталось.

Особое воспоминание. Репродуктор на стене. Тётя Фаня у нас в гостях. Середина дня. Папа на работе. Мама, я. Тихий разговор женщин. Вдруг они замирают, и я слышу хорошо знакомый баритон диктора об объявлении нами войны Японии.

Тётя тяжко вздыхает, "Боже мой, опять война... Я думала, что всё уже закончилось... неужели опять все сначала...". Тревожное молчание. И так страдальчески и безнадёжно это было сказано, что мне это запало в памяти.

У нас коммунальная квартира. Две комнаты - у соседей - муж, жена и два сына. И мы - в одной комнате - папа, мама, сестра и я. Так метров, наверное, 14-15. Помню дерматиновый черный диван с высокой, такой же дерматиновой спинкой на всю длину с полочкой сверху. Наше окно выходит на Большую Калужскую улицу (ныне Ленинский проспект). Моя кровать справа от окна вдоль стены. На стене бархатный тёмно-зелёный коврик, похожий на скатерть, с золоченым выпуклым по всему коврику рисунком. Что-то вроде растительного орнамента по всей его поверхности. Коврик по всей длине кровати. Кровать обычная, железная с никелированными набалдашниками на углах спинок кровати. Коврик хорошо запомнился видимо потому, что я в те годы часто болел, и лежа в кровати, подолгу разглядывал эти золотые витиеватые лианы по всей его поверхности. Рассматривая их, прослеживая взглядом весь маршрут рисунка, что-то воображая, мечтая, двигался мысленно по этой золотой лиане. Моя задача была, проведя взглядом по всей длине золотой лианы, вернутся к исходной точке. Коврик, наверное, всё-таки это была праздничная скатерть. Как она оказалась у нас, не знаю. Кто-то подарил из родственников? Наверное, от дяди Паши и тёти Фани. О них я расскажу позже. Здесь скажу лишь, что дядя Паша, Павел Викторович, был высокий красавец, с небольшой окладистой бородкой, наверное, лет пятьдесят. Он сочинял детские стихотворные сказки. Иногда читал их мне. Они были рукописные, на тонкой желтоватой бумаге, карандашом. Мне они очень нравились. Он дарил их мне. Как я теперь хотел бы почитать их. К сожалению, ничего не осталось.. В нашей семье фигура Павла Викторовича была окутана какой то тайной. Как то однажды я услышал тихий разговор о его дворянском происхождении, о его каких то приключениях. Говорили, что у него два высших образования. Всё это представлялось мне нечто загадочным. В воздухе витала тихая тайна. Судя по всему, это был очень талантливый человек с богатой жизненной биографией. Совершенно нереализованной.

Он со своей женой Фаней (не помню её отчества), ютились вдвоем в маленькой комнатке при сыроваренном заводе в Москве. Эта комнатка, я был у них однажды в гостях с мамой, поразила меня жутко неприятным резким запахом сыроварного производства. Теперь мне понятно, что это было, по-видимому, какое то подсобное помещение при заводе, которое они занимали, так как он работал на этом заводе. Поразили также очень уж тесные "просторы" комнатки, - две узкие железные кровати и между ними небольшой колченогий столик со стулом. За занавеской в торце комнаты, а она такая узкая была, - что то вроде места для одежды. Мы расселись на кроватях друг против друга, и пили чай с бубликами. Взрослые что то горячо обсуждали. О чём - не помню. Помню, дядя Паша горячо убеждал маму , о чём - не помню, да скорее я и не прислушивался. Я тянул маму скорее домой, запах сыроварения был нестерпимым. Боже мой, я сейчас думаю, как они бедные там жили... . Потом дядя Паша долго не появлялся у нас в гостях. Больше я его не видел. Я однажды спросил у мамы: "Что дядя Паша к нам не приходит, да и тетя Фаня тоже?" Мама объяснила мне, что именно не помню. Позднее я узнал, что дядя Паша повесился на спинке своей железной кровати...

В те годы я много болел. Несколько раз воспалением лёгких, чуть не умер. Антибиотиков тогда, понятно, еще не было. Впрочем, говорят, пенициллин уже где-то появился. Одновременно у меня обнаружился ревмокардит, разговоры про порок сердца, разные другие детские болезни, корь, ещё что то, как же без них я мог. Да, воспаления лёгких, одно за другим... Такая вот долгая "болезная" полоса у меня пошла.

Помню женщину врача, что мною занималась. Очень, наверное, была толковым врачом, такая деловитая, не терпела многословия. Постоянно в гимнастерке. На войне была врачом в санитарном поезде, курсировавшим с передовой в тыл и обратно. Такой вот "челнок" тех лет. В тыл с ранеными для лечения, на фронт - за новым "раненным пополнением". (Здесь, замечу, теперь мне уже не отделить собственные воспоминания, от того, что услышал в разные годы от мамы). Да, так вот - санитарный поезд или, как тогда говорили - "состав", когда шел с фронта, "состоял" из раненных. Страшный сгусток страданий и жизненных неопределённостей, так и представляешь - тёмный шлейф боли тянущийся за его неспешным движением на восток (вспомнились русские землепроходцы, которые когда то "шли встреч солнцу", пока не дошли до Тихоокеанского упора. И вот снова на восток...

Так вот этот поезд иногда шел неделю, другую, уступая составам, что двигались на запад с солдатами и вооружением. Далеко не всех раненых удавалось довести до тыловых больниц. Далеко не всех. Один раз санитарный поезд попал под бомбежку. Тут мало кому удалось выжить. Моей "докторше" повезло, осталась живой, но потеряла всех, кого везла лечить... Была ли у нее семья, не знаю. Меня она лечила с каким то "остервенением". Да, это то слово! Мама говорила, что я ей кого-то напоминал. Она перепробовала на мне весь нехитрый арсенал тогдашних лекарств. И я каждый раз чудом выздоравливал. Её стараниями она добилась от поликлиники, где она работала, чтобы мне выдали путевку в санаторий в Мацесту, что около Сочи, для лечения ревмокардита - разного рода целебные ванны, сероводородные, кажется,- запомнился этот противный запах тухлых яиц. Ещё воспоминание: на "ванны" нас возили на автобусе всей группой больных детей. И вот одна песня особо запомнилась, мы её пели в автобусе по пути на ванны с особым рвением. "Гимн демократической молодежи" - " Дети разных народов, мы мечтою о мире живём...", и припев после каждого куплета - здесь мы в азарте чуть не срывали голоса: " эту песню не задушишь, не убьёшь, не убьёшь, не убьёшь!". Сейчас эта песня уже забыта, а тогда была очень популярна.

Мне повезло с врачом, конечно. Соседка говорила моей маме, что наша участковая очень "сильный врач". Её все знают.

Сейчас я думаю, что моя "врачиха", работая после войны, как бы восполняла потери своих раненых, которых она теряла от полустанка к полустанку, в том страшном санитарном поезде, где она была "Военврачом", так это называли тогда.

Подтянутая, с гладко причёсанными русыми волосами, приятным, хотя немного сероватым лицом, с большими карими глазами. Морщины вокруг глаз, на лбу. Среднего возраста. Сейчас я думаю, что она была молода, но рано "повзрослела" в санитарном поезде за четыре года "постоянной прописки" в нем.

Я подолгу разглядывал ее, пока она о чем-то шепталась с мой мамой, поглядывая в мою сторону. Конечно, от меня не могло ускользнуть меняющееся выражения её лица, с тревожного на ласковое, когда я попадал в поле её зрения.

Но, как её звать, я и тогда не знал. Как то за ненадобностью.

Когда мы переехали на 14-ую Парковую улицу, мама, еще долго перезванивалась с нею. Она поступила на какие то курсы, связанные с повышением квалификации. Я слышал разговор, что ей пригодился богатый опыт моего лечения в качестве материала для диссертации. Может быть, это была шутка? Так это или нет, теперь уже не у кого спросить, ни мамы, ни папы давно уже нет в живых. Но совершенно очевидно, что я обязан ей жизнью. В те годы вылечиться и от менее сложных болезней было проблематично. Наверное, да что, наверное - наверняка, уже нет и её, вот уж поистине "железной леди", из той когорты людей, что выковывались в те годы на железном ветру испытаний, порывы которого не смогли их не только никуда "унести", даже сдвинуть с места, которое они выбрали для себя. Поди знай, есть ли сейчас такие? Конечно, есть, не может быть иначе. Просто их пока не видно, не их время сейчас. Наверное.

Однако вернемся к нашей квартире.

Соседняя с нами по коммуналке семья - из относительно привилегированного "слоя" бюрократической номенклатуры. Глава семьи, как помнится, по фамилии Климкин, приносит периодически с работы продуктовые пайки. Были такие пайки для избранных в то "справедливое" время. Что делать, если благ на всех не хватает, то не пропадать же добру. Какие там были деликатесы! Помню, были длинные батоны из белого хлеба, красная и иногда черная икра, крабы в знаменитых консервах "снатка", еще разное такое... . Но особенно меня потрясали белые батоны. Мама меня старалась не пускать на кухню, когда у соседей появлялся этот паек.

Но надо отдать должное соседям, они тоже старались не козырять этими пайками и как то стыдливо прятали их от нас. Но нет, не то что прятали, но старались не использовать их "прилюдно". Кухня то общая, коммунальная - два столика, газовая железная плита с металлическими краниками, вбок влево-вправо. За окном балкончик дугой, маленький. Не помню, чтобы он хотя бы раз открывался, всё-таки последний, восьмой этаж старого кирпичного здания, "поди-знай", да и зачем его открывать, что там на нём потеряли? Возможно, дверь на балкон вообще была заколочена. За ненадобностью.

Несколько странных воспоминаний. Вот впервые увидел мыло для лица белого цвета. Почему то запомнилось удивление от цвета и нежного запаха. Это у соседей в ванной осталось - в пайке было. Забыли забрать в комнаты. Попробовал втайне немного помылить руки. Много пены и приятный запах. Быстро смыл, подул на мыло, чтобы подсушить, могли "застукать".

И ещё. Тогда нельзя было пользоваться нагревательными приборами. Строжайше! Экономия электричества. Ходили периодически по квартирам комиссии, проверяли. Вот такая комиссия однажды нагрянула к нам - "Есть нагревательные приборы?" - кто то из родителей, - "нет, у нас нет". Я услышал - о святая простота - " как нет, вон там, в шкафу, под одеялами.."

Как там дальше разрешился конфликт, не помню. Думаю, что мирно. Учли, наверное, ситуацию, простили на первый раз, забрали нагревательный прибор и ушли. Не помню, как он вообще выглядел этот прибор. Тогда многие пользовались ими, прятали на свой страх и риск. Времена были послевоенные крутые, могли быть и серьёзные неприятности.

Помню ещё, как вернули радиоприёмник. Во время войны все радиоприемники обязаны были сдать на хранение - понятно вражеский голос можно было услышать. Тогда не было FM и УКВ. Но зато были "короткие" волны, значит, можно было прослушать, что не надо. Приемник оказался не тот, да и не работал. Не помню, куда он потом исчез.