Чтение онлайн

– Не знаю. – Я и впрямь не знал ответа.

– А я думаю, что нет, не согласились бы. Ведь Стентон не раскрыл бы вам предмет исследования до тех пор, пока вы не дали бы согласие молчать, а вы его не дали бы. Он предлагал хорошее жалованье, и я знаю, куда вы посоветовали бы ему засунуть то жалованье. Коты в мешке не для вас, Фрол Ионович. Нет, я вас ни в чем не упрекаю, боже упаси. Кто не честолюбец? Среди ученых таких особей столь же мало, как золотых крупинок в песке, но Стентон их нашел. Вы удивлены?

В ответ я пробурчал что-то невнятное и налил себе еще. Вообще-то я был крепко удивлен, и это следовало запить.

– Ваше здоровье! – Магазинер тоже отпил немного. – Скоро оно вам пригодится. Вы ведь не сердечник? Это хорошо. Шучу, шучу. Я отлично знаю, что вы не сердечник, поскольку за вашим здоровьем те, кого это касается, следили весьма пристально. Не буду, однако, забегать вперед… Джосайя Стентон обладал природным талантом привлекать людей. Он создал чрезвычайно работоспособную команду и принял все меры безопасности против утечек. Один раз это все же случилось… Стентона потревожили люди из контрразведки. Они нашли действующую частную обсерваторию и штольню в горе, используемую как винный склад. И никакой тайной лаборатории, никаких следов чужого, никаких зацепок на предмет раскручивания дела всерьез, как спецслужбы это умеют… Сотрудник-ренегат попал впросак. Вы удивлены? Я – нет. Ученым лучше не играть в такие игры, они в них чисто дети. К тому времени Стентон уже знал, на что способен чужой, и не отдал бы его за все блага земные. Кстати, внешнее наблюдение за обсерваторией Стентона не выявило никаких перевозок мало-мальски громоздких грузов, если не считать зеркала двухметрового телескопа, отправленного на переполировку. Чужой был перемещен иным способом – тем, который был скрыт в нем самом и которым команда Стентона научилась управлять…

– И которым Семигранник на Луне был положен аккурат поперек расселины? – зло усмехнулся я.

– А вы схватываете на лету, – похвалил Магазинер. – Да, тем самым. И тем же самым способом, каким на Землю были обрушены все известные вам астероиды. Вы ведь уже догадались об этом некоторое время назад – и не проломили мне голову. Ценю. Прекрасно понимаю, чего это вам стоило, учитывая ваш наследственный характер… Михайло Васильевич.

Я не поперхнулся вином только потому, что не поверил ушам. Подл человек! Магазинер выбрал крайне подходящий момент, чтобы огорошить меня так, как еще никто на свете не огорошивал. Его счастье, что я не выкашлял вино ему в лицо.

А потом мне все-таки пришлось поверить, что я не ослышался: Магазинер назвал меня так, как уже три столетия никто не называл.

Я сделал вид, будто не вполне расслышал.

Поставил бокал на столик.

Изобразил на лице усиленную работу мысли.

Удивленно похлопал глазами и спросил:

– Простите?

– Михайло Васильевич, – повторил Магазинер. – Впрочем, если «Фрол Ионович» для вас привычнее, я готов и впредь звать вас Фролом Ионовичем даже в приватной беседе. Не изображайте непонимание, мне известно о вас больше, чем вы думаете. Я ведь тоже не Моше Хаимович Магазинер, если уж на то пошло. Мы оба в некотором роде живем вторую жизнь, хотя и в ином теле… – Тут он оглядел необъятное свое брюхо, отер платочком рот и шумно вздохнул. – Мне досталось не самое удачное тело, у вас лучше. Хм. Да. Выпейте еще, помогает… Полагаю, вы долгое время считали, что выдуманная древними индусами гипотеза о переселении душ не так уж неверна. Это естественно. Не умея подступиться к этой проблеме со стороны физики, вы отказались исследовать проблему, так сказать, метафизически и не превратились в ревностного адепта какой-нибудь из восточных религий, с чем я вас искренне поздравляю. А разгадка между тем проста: в памяти чужого группа Стентона обнаружила сведения о нескольких миллиардах человеческих особей, практически обо всех землянах, родившихся позднее конца семнадцатого столетия. Нечто вроде ментальной матрицы каждого индивидуума, от Гумбольдта и Эйнштейна до анацефала из племени батутси, скончавшегося спустя час после рождения, от королевы Виктории до неграмотного пеона из Боливии. Всех без исключения. Более того, наш гость продолжает накапливать данные о ныне живущих землянах. Как? Не спрашивайте, над этой загадкой мы бьемся уже не одно десятилетие… Как обычно: понять не можем, зато можем использовать. Выделить эти данные и выборочно проанализировать их – только на это ушло несколько лет. Не меньше – на понимание, что делать со всей этой колоссальной информацией. Создание аппаратуры для вложения ментоматрицы из памяти чужого в мозг ныне живущего человека, как ни странно, оказалось не самой трудной задачей… Вы следите за мыслью?

Еще бы я не следил!

– Мы не злоупотребляли «переселением душ», – продолжил Магазинер. – Я был двадцать четвертым по счету, вы – сорок восьмым. Вы не находите, что это довольно-таки забавно: ровно вдвое? Нет? Понимаю. Вам сейчас не до шуток. Общее число «переселенных» не достигает и семи десятков, зато какие это люди! Эйнштейн и Пригожин, Пастер и Беббидж, Гумбольдт и Дарвин, Максвелл и Герц, а еще Гаусс, Лагранж, Чебышев, Бор, Кондратьев, Лаплас, Беккерель, Фридман, Вернадский и так далее, и так далее… Лучшие умы человечества – хотя, не скрою, и среди них мы ведем отбор. В частности, по поводу вашей кандидатуры, Михайло Васильевич, возникло немало споров, и вопрос в конце концов решился вполне дурацким методом – общим голосованием. Кандидатура Ломоносова прошла с перевесом всего в два голоса. Возможно, вам будет приятно услышать, что я голосовал «за». Далее – поиск, и очень тщательный, подходящей кандидатуры для внедрения ментоматрицы. И вот некий подросток, довольно обыкновенный перворанговый рядовой Перспективного Резерва, к удивлению врачей, заболевает ни с того ни с сего японским энцефалитом… Продолжать?

Вместо слов из моего горла вырвалось лишь какое-то бульканье. Я судорожно кивнул.

– Болезнь была необходимостью. Беспамятство – обязательное условие. С одной стороны, оно помогло вам не сойти с ума, с другой – ваш бред, ваши «видения» не слишком насторожили тех медиков, кто не был посвящен в суть дела. Что до меня, то мне в свое время устроили хороший электрический удар – и я два дня провалялся без сознания. Нет нужды рассказывать вам о моих последующих впечатлениях – вы испытали их на себе. Да-да, я тоже начал с того, что уверовал в переселение душ…

Я хлобыстнул вина прямо из бутылки – хоть чуть-чуть промочить пересохшее горло.

– Кто вы?

– Мы с вами никогда не встречались в так называемой прошлой жизни, – ответил Магазинер, – хотя были знакомы по переписке. Помнится, я похвально отзывался о ваших работах, а потом, во время моего второго приезда в Россию, учил математике вашего племянника Головина.

Забыв, что собирался хлебнуть еще, я высипел:

– Леонард Эйлер??!

– К вашим услугам, Михайло Васильевич, – улыбаясь, сказал он.

Сон? Явь? Галлюцинация?

Я оторвал голову от подушки и вспомнил: все было. И чужой, и рассказы о команде научных фанатиков Стентона, и Моше Хаимович Магазинер, который был Леонардом Эйлером и по большей части им остался. С ума сойти. Сколько в Магазинере Магазинера? Кто он такой, этот Магазинер? Еврейский мальчик с довольно-таки дурацкой фамилией, означающей примерно «лавочник», был отобран из миллионов мальчишек десяти-тринадцати лет, признан достойным носить в себе память и личность великого математика и употреблен на странные дела. Спросить бы его: хочет ли он такой участи? Так ведь не спросили…

Позлившись немного, я остыл. Фрола Пяткина тоже не спрашивали, понравится ли ему таскать в себе всю жизнь память Михайлы Ломоносова. Если спросили бы – Фрол наверняка отказался бы с испугу. Ну и дурак. Разве жизнь его с таким грузом внутри не стала гораздо интереснее? Кто он такой, этот Фрол? Заурядный член Экипажа, еще не факт, что вышел бы в офицеры, а если бы и вышел, то, скорее всего, тянул бы лямку, занимаясь какой-нибудь рутиной, как миллионы и миллионы обыкновенных людей. Интересную работу поручают тем, для кого рутина – семечки, кто дает понять, что ему тесно в обыденности. Фрол? Он не дал бы понять это, слишком уж был инертен и мечтателен – хорошее свойство при избытке энергии и никчемное при ее недостатке. Фрол был особью бета – ею в лучшем случае и остался бы навсегда. Чего хорошего? И потом, разве Фрол окончательно исчез? Ничего подобного – он всего лишь стушевался и отошел в уголок, сразу спасовав перед интеллектом и темпераментом Михайлы. Но остался цел где-то там, на задворках сознания. Об убийстве личности нет и речи.

Так в чем же суть моих претензий?

Только в одном: не спросили ни Фрола, ни Михайлу.

Но Михайло согласился бы с радостью, а Фрола можно было и не спрашивать.

Придя таким образом к общему знаменателю, я повеселел и принялся одеваться в настроении не самом лучшем, но приемлемом, а главное, рабочем. Умываясь и одеваясь, я посмеивался над собой: оказывается, я не очень-то наблюдателен! Что в облике Магазинера сильнее всего бросается в глаза? Его нездоровая толщина и вечные слюни в углах рта. А вот тому, что он щурит правый глаз, я не придал значения, хотя не раз замечал, конечно. Ведь Леонард Эйлер ничего не видел правым глазом, он частично ослеп еще молодым, перетрудив зрение за ночными вычислениями при свечке, и на всю жизнь сохранил привычку щурить правый глаз! И эта привычка осталась у него в новой жизни, перейдя в новое тело. Похоже, с мальчиком Мотей произошло то же, что со мной: имплантированная личность великого ученого оттеснила личность Моти куда-то на задворки…

А кто бы усомнился, что так и будет?

Нет, не то… Я вспомнил свои мальчишеские ощущения, вспомнил и вчерашние слова Магазинера. «Ментоматрица – это не характеристики личности в чистом виде, а только память, – говорил он. – Груз прожитых лет, набор воспоминаний, причем субъективных, пропущенных через сито, определяемое психологией конкретного человека, набор его мыслей и жизненных установок. Это ни в коем случае не та «душа», о переселениях которой говорят некоторые религии. Но можно в какой-то степени уподобить ментоматрицу семени растения или кристаллику-затравке в насыщенном растворе…»