Чтение онлайн

— Мы уже садимся за стол, — говорит она ступающему на порог мужу.

На его брюках там и сям красуются отпечатки грязных лап, костюм впору отдавать в химчистку.

— Ну и на кого, скажите на милость, я теперь похож? — Он смахивает щеткой сор с пиджака, руки отчего-то бьет мелкая дрожь.

— Все не так ужасно, — говорит Луиза, помогая ему чиститься, — ткань замечательная, пятна сойдут.

— Я всегда верил в твою способность творить чудеса, — улыбается Билл Джастис.

— Да неужто? — иронично хмыкает она.

В молодости он был неотразим, такой высокий, такой забавный, несмотря на всю серьезность его натуры. Она очень его любила. И любит до сих пор. Другая, может, и ушла бы. А она осталась с ним.

— Что это с дочерью Эда? — удивляется Судья. — Никогда еще не видел такого мрачного, сердитого ребенка.

Он словно отсутствовал в те времена, когда у Сьюзи был трудный период, точь-в-точь в таком же возрасте. Дочь ненавидела всех и каждого, включая и себя, но Билл Джастис был слишком занят, чтобы это заметить. Он работал и много времени проводил на Лисьем холме. Не чересчур ли торопливо Луиза все улаживала, всякий раз пытаясь успеть до того, как его машина подкатит к дому?

— Ужасная вещь — эти девичьи двенадцать лет. Линдси просто волнуется, не окажется ли Сьюзи злой мачехой, — поясняет она мужу. — А я уверена, все будет хорошо.

Входят Хэнк и Гвен, смущенные опозданием и в беспокойстве за Систер.

— Я оставила ее в прихожей. Можно?

— Разумеется. — Отвечая девушке, Луиза почему-то смотрит на Судью. — Все, что хочешь, лишь бы душа была довольна.

К тому времени как Марч, Гвен и Хэнк покидают наконец Джастисов, уже поздно и так холодно, что в воздухе отчетливо видны следы их дыхания. Все дико переели, даже Систер (ей тоже достался порядочный кусок индейки с начинкой в придачу). Темно, красивая ночь: призрачно-дремотная, вся в силуэтах оголенных деревьев.

— Спасибо, что взяли меня, — благодарит Хэнк, когда они подъезжают к ферме. — Блюда были просто объедение.

Псы на подъездной аллее, встав на лапы, провожают «тойоту» взглядом. Хэнк привез им огромный кулек мясных объедков, которые, выйдя из машины, аккуратно раскладывает по обочинам.

— Теперь я вижу, почему он тебе нравится, — говорит Марч дочери.

Гвен берет Систер на руки. Один лишь вечер, проведенный с нормальными людьми, — и становится как божий день ясно, насколько же тошно ей здесь жить. Она смотрит, как Хэнк гладит этих ужасных псов, которых Белинда некогда из жалости приютила.

— Ты ничего не видишь, — отвечает она и, выйдя из машины, идет в дом.

Марч, после давешней пары-тройки вместительных бокалов вина, слегка охмелела. Ей было весело сегодня нечастый случай за последнее время. Идя вслед за дочерью к входной двери, она замечает, что пикапа Холлиса нет на месте. В доме — тоже никого, кроме Гвен и Хэнка.

— Если вас тревожит его отсутствие, я мог бы съездить на «тойоте» поискать, — предлагает Хэнк.

— Спасибо, не стоит. Я уверена, с ним все в порядке.

Хэнк отправляется к себе наверх спать, а Марч названивает Сьюзи — поговорить об Эде Милтоне и его дочери, — но телефон по-прежнему испорчен. Должно быть, провод замерз. Немудрено: в доме — холодище, да и снаружи температура порядочно упала. Марч делает себе чай и идет с ним в гостиную, откуда, сквозь окно, просматривается во всю длину аллея. Далеко за полночь там в некий миг возникают лучи фар пикапа.

— Привет, — произносит Холлис, войдя в гостиную и увидав Марч. Он хмуро усмехается, стягивая на ходу перчатки. — Как все прошло?

— Великолепно, — с облегчением радуется она его улыбке, словно ей посчастливилось угадать правильный ответ. Похоже, он в хорошем настроении, и Марч, чем черт не шутит, отваживается задать встречный вопрос: — А ты где был?

— Я-то? — Холлис садится в мягкое кресло напротив. Ночной холод все никак его не отпускает, и он трет руки. — Проехался к озеру Старой Оливы. Там стройку затеяли — надеюсь, удастся войти в долю. Потом мимо Джастисов ехал, но ваша вечеринка, наверное, уже к тому времени кончилась. Жаль, пропустил десерт.

— И он был тоже великолепен. — У Марч какое-то странное чувство. Холлис на нее не смотрит. Ни разу не взглянул. — У тебя все нормально?

— Единственная проблема: здесь собачий холод. Топка не работает.

— Как и телефон.

Холлис встает, идет к камину. Присев на корточки, кладет в него лучину и поленья. Всегда как-то спокойнее не смотреть в глаза тому, кому врешь. Хотя, по существу, ничего из того, что он сказал, не было ложью. Он действительно ездил на озеро — правда, не упомянул, чем там занимался: трахал Элисон Хартвиг.

Ничего такого он не планировал. Заехал в маркет «Красное яблоко» за кормом для собак, а там — она, Элисон, покупает яичный коктейль матери и содовую детям. Он лишь взглянул на нее — и тут же понял: надо. Надо трахнуть хоть кого-нибудь, все равно кого!

Он всегда, всегда был отдан на милость Марч! Его любовь к ней — как агония. Это из-за нее он чувствует себя нищим, попрошайкой, даже теперь, при его-то деньгах. Больше ему этого не вынести. Пусть теперь его просят. Пусть Элисон Хартвиг умоляет ей всадить.

Подойдя, Марч кладет ему руку на плечо. Ее прикосновение неудержимо побуждает плакать. Но он не станет. Все вокруг шептались, когда умер сын: «Посмотрите-ка, ни одной слезинки…» Может, у него вообще нет слез. Может, он не человек вовсе. Так или иначе, плакать он не способен и — более того — не хочет.

— Мне недоставало тебя сегодня, — произносит Марч.

Холлис тянется к ее руке, но по-прежнему избегает взгляда. Он, не мигая, смотрит на огонь перед собой — и горе тому, кто встанет у него на пути.

Холод с севера пришел в Новую Англию в виде мокрого снега и ледяной крупы. Декабрь. Ветер льнет к обнаженным стволам, сквозит меж супругами на их семейных ложах, срывает дранку с крыш и забивается в стенные трещины. Единственная зелень ныне — кусты остролиста и старые живые изгороди, да и те частенько белым-белы от снега. Бурундуки и куницы незаконно обживают подвалы, совы прокрадываются на чердаки. Ночная темь — что твой сапфир, все синее и синее. Зимы здесь бывают так холодны, что слеза замерзает, прежде чем сорвется, а дыхание пони обращается в лед еще в ноздрях, и его мучает удушье.