Чтение онлайн

Сначала мне пришлось ждать, пока господин Ширак и его министр финансов покинут свои должности — и это должно было произойти в самое ближайшее время, через шесть месяцев, если быть точным, так как страна находилась в преддверии президентских выборов 2007 года. Если бы этому что-то помешало, я бы, наверное, впал в неистовство, что иногда случалось с моей матерью; я бы занимался всем, то есть ничем — какими-то фотоаппаратами, «Макинтошем», картинами — и, кто знает, может быть, я закончил бы свою жизнь в бесплатной столовой для бедных. Но это было бы огромной потерей в моральном плане, так как меня вынудили бы отказаться от прав наследования, что означало бы, что труды Саган будут проданы по частям на публичных торгах, чтобы хоть как-то расплатиться с долгами. Эта печальная гипотеза, которая время от времени крутилась в моей голове, означала бы также, что Франция больше не признает ее и тем самым покрывает себя позором, отвергая ту, кто так много дала ей, и которую в свое время так обожали почитатели ее таланта. (Это также означало бы, что я должен был бы взять свои чемоданы и покинуть Францию, чтобы никогда больше туда не возвращаться.)

У меня было ощущение, что творчество моей матери будет прибито к позорному столбу людьми, которые, вероятно, не так хорошо знали ее творчество или вообще не читали ее книги, и эта простая мысль еще больше усугубляла мое негодование. Я представлял себе, что моя мать, которая была известна в свое время разными выходками и глупостями, проводя время на вечеринках, играя в казино, приглашая всех к себе и быстро водя машину, может выйти из моды. Я понимал, что ее творчество, ее романы тоже могут быть забыты, отодвинуты на второй план или просто «убиты» той самой состоятельной буржуазией, пресыщенной и беззаботной, что спровоцировала «притупление интереса читателей». Я очень боялся, что вся работа матери будет выброшена в корзину. И уже был готов это понять и принять. В конце концов, она не была ни первым, ни последним из писателей, что растворились в небытии XX века, который не мог простить некоторым своим авторам недостатка реализма.

Но прежде чем выбросить все в корзину, я стал думать не об издателе книг моей матери, не о Министерстве культуры и уж совсем не о Министерстве финансов. Нет. Я подумал, что если уж кто-то и будет решать судьбу ее творчества, ее потомства, так это непременно должна быть публика, то есть ее читатели. Только они могут вершить судьбу ее «маленькой серенады», решать, нужно ли книгам Саган быть изданными в веке грядущем. Иначе и быть не могло. Ведь должен же был существовать хоть какой-то смысл в этом чудовищном беспорядке. А поэтому было необходимо, чтобы книги моей матери переиздавались, пусть это будет вопреки всему и наперекор всем. И я был готов к этому. Я был готов написать мировым лидерам, которые, как я знал, любили ее, — Биллу Клинтону, Михаилу Горбачеву, Эли Визелю, [52] был готов подать иск в Европейский суд, утверждая, что Франция не выполняет обязанностей по защите и поощрению своего культурного наследия. Наконец, в самом крайнем случае я был готов разбить палатку и растянуть большой плакат на улице Берси, на котором можно было бы прочитать: «Обязательно спасем писательницу Саган» (выделив слово «обязательно» курсивом). Я даже был готов — скрепя сердце — собрать всех представителей прессы. Думаю, эффект был бы гарантирован.

Я ждал чуда, но чудес не бывает. Моя единственная надежда заключалась в неизбежных президентских выборах, и, хотя я в тот момент был весьма далек от занятий политикой — судьба нации явно имела для меня второстепенное значение по сравнению с творчеством моей матери, — мне настойчиво порекомендовали написать письмо господину Саркози. Как оказалось, он был единственным, кто мог бы вывести меня из этого тупика, к тому же его шансы на победу крепчали день ото дня. В октябре 2006 года я переслал ему письмо на площадь Бово, в Министерство внутренних дел, в котором рассказал о своем горе, о непростой ситуации, выход из которой следовало найти незамедлительно. (Я также не преминул отметить тот факт, что Министерство финансов, где сам Саркози когда-то работал, не отвечало на мои просьбы.) Я получил ответ спустя всего две недели, что явно свидетельствовало о заинтересованности господина Саркози; он обещал сразу же поручить это дело министру по бюджету Тьерри Бретону и министру культуры Рено Доннедьё де Вабру.

Таким образом, я вернулся к тому, с чего начал, но все же мне удалось обратить внимание будущего обитателя Елисейского дворца на угрозу, нависшую над наследием моей матери. Я успокоился, надеясь, что после изменений, которые произойдут после ухода господина Ширака, ситуация изменится к лучшему и я смогу найти людей, готовых мне помочь.

Проклятие «дела Саган» было снято лишь много позднее. Долгие недели прошли с тех пор, как Николя Саркози весной 2007 года вступил на должность президента, а я по-прежнему бездействовал, мучаясь и ожидая чуда. В начале лета, а точнее, 26 июня 2007 года, я понял, что порядком пресытился обещаниями, и решил действовать наобум: в присутствии нотариуса я согласился на вступление в наследство моей матери.

Эта игра с судьбой, как мне показалось, принесла свои плоды. Всякий раз, приезжая в Министерство финансов, я чувствовал, как искра надежды вспыхивает во мне все ярче. Так, например, с начала зимы 2007 года дело приняло новый оборот, когда был создан план, позволяющий постепенно возмещать налоговый пассив моей матери. И вот после трех лет упорной борьбы мне наконец удалось воплотить в жизнь свои замыслы.

Как уже было сказано, только принятие прав и обязанностей наследника позволило бы мне взять на себя руководство этим тонущим кораблем. Но теперь я стал капитаном, лишенным всякой инициативы. То есть, по сути, я оказался не только под ударом всех ветров и штормов, но также стал целью для нападок со стороны некоторых разгневанных кредиторов. Осенью 2007 года я должен был написать пояснительную записку в сотню страниц, которая стала бы своего рода всеобъемлющим докладом о творчестве Франсуазы Саган, начиная с 2001 года. Только так я мог получить представление о потенциальных доходах на будущие годы. Нужно было убедить Берси [53] в том, что это творчество писателя, при условии, если им руководить грамотно, все еще может приносить достаточно денег для погашения всех обязательств. В то же самое время, проанализировав с моим советником операционные отчеты о книгах моей матери, я с ужасом понял, что наши самые тяжкие подозрения подтвердились. Выяснилось, что уже почти четырнадцать лет творчество Франсуазы Саган находится в состоянии почти полного забвения. Из тридцати девяти наименований, составлявших ее «каталог», только семь еще можно было найти в книжных магазинах.

Причины этой катастрофы объяснялись просто: все четырнадцать лет книгами моей матери никто не занимался. Управление своими авторскими правами мать поручила юристам — у нее просто не было других средств, чтобы платить им, — но, как мне кажется, они не всегда добросовестно выполняли свои обязанности. Некоторые просто хотели побыть рядом с Саган. Другие, испытав ужас от масштабов задач, исчезли так же быстро, как и появились.

Понятно, что подобное пренебрежительное отношение к ее творчеству способствовало постепенному забвению имени Франсуазы Саган, но мы пытались выявить и другие причины того, что почти все произведения моей матери были засунуты на «пыльные антресоли». Ведь важнее всего было то, что такое отношение к ее наследнию ставило под вопрос поступление новых средств и погашение задолженности…

Кроме того, даже весьма ограниченные доходы тут же изымались, вызывая все новые и новые долги по налогообложению. Таким образом, лишенная доходов, моя мать даже не отдавала себе отчета в том, что некоторые из ее издателей просто «спали». Такая ситуация продолжалась довольно долго, но она еще более усугубилась после смерти Саган. Таким образом, объявив себя наследником матери, я оказался почти в таком же положении, как и она сама тремя годами ранее. У меня не только не было никаких доходов, наоборот, я получил массу колоссальных долгов.

Несмотря ни на что, я сохранял относительное спокойствие, ибо Министерство финансов теперь, похоже, могло предоставить мне необходимое время для покрытия долгов моей матери. Но хоть я и боялся, что этих лет забвения будет достаточно, чтобы полностью стереть Саган из памяти, я регулярно получал от моего нотариуса хорошие новости. Он отвечал за наследство до моего согласия, и это давало ему информацию о различных запросах на переводы книг моей матери, и таковых было много. Это утешало. Несмотря ни на что, Саган все-таки не была забыта, по крайней мере за рубежом. Как и при жизни, мама вызвала неподдельный интерес в России, в бывших республиках Советского Союза, в Германии и Соединенных Штатах, где планировался перевод романа «Здравствуй, грусть». Так что зря говорят, что Уэльбек — единственный французский автор, чьи романы продаются за рубежом. Книги моей матери тоже лучше распродавались за границей, чем во Франции, особенно в восточных странах, где она и сейчас остается своего рода иконой.

Но акцент был сделан на переиздании книг, ведь моя мать была в первую очередь писателем, и, как только я подписал бумагу, окончательно и бесповоротно связавшую меня с ее великим наследием, для меня начался новый отсчет времени. Я хотел понять, почему найти книги Саган в книжных магазинах стало практически невозможно. Некоторые работы, вроде «Женщины в гриме», были в свое время опубликованы издателями, которые сейчас уже больше не существовали, и я мог автоматически вернуть себе права. Другие — «Синяки на душе», «Неясный профиль» и «Приблуда» — принадлежали издателю, который больше их не публиковал, и поэтому был вынужден (после того как я послал ему соответствующее заказное письмо) вернуть мне права на эти произведения. Дело заключалось в следующем: французский закон предусматривает, что любой владелец произведения может взыскать свои права с их получателя, если тот не использует произведение так, как это было отражено в договоре.

С главным издателем моей матери, владевшим правами на семнадцать ее книг (включая «Здравствуй, грусть»), но использовавшим лишь три или четыре из них в течение многих лет, я решил быть более осторожным. В конце октября 2007 года мы с адвокатом узнали через судебного пристава, что двенадцать наименований книг этого издателя отсутствуют в книжных магазинах.

Тогда в середине декабря я направил ему письмо с уведомлением о том, что он не выполняет свои обязательства по «постоянному использованию и коммерческому распространению в соответствии с принятой книгоиздательской практикой». Несколько дней спустя он прислал мне ответ, в котором утверждалось, что произведения моей матери «постигла обычная судьба произведений художественной литературы. Со временем интерес читателей к ним ослабевает, и продажи сокращаются». Одновременно с этим этот издатель выразил готовность выполнять свои обязательства, опубликовав большой сборник, содержащий десяток произведений моей матери. Я возмутился. Как читатель, не имеющий средств, например, студент или пенсионер, который захочет прочитать, скажем, «Смутную улыбку», сможет купить большой сборник произведений Саган? Это же полная бессмыслица!