Чтение онлайн

— Как вы, господарыня? — спросила та, без спроса усаживаясь на край кровати.

Лизавета хотела было сказать: «В порядке», — но поняла, что солгать не поворачивается язык. Приветливая улыбка её вмиг стало грустной, и это не укрылось от Настасьи, которая вмиг озабоченно нахмурилась.

— Я не знаю, Настасьюшка, — прошептала Лизавета, будто боялась собственных слов. — Когда всё случилось, я ужасно хотела домой. А теперь…

— А что же… — служанка запнулась, не уверенная, стоит ли задавать вопрос, вертевшийся на языке. — Что же с вами всё же случилось? У нас разное говорили: то, мол, отец вас увёз, чтобы замуж выдать; то, якобы, на самом деле вас злому духу за удачу в делах продали.

Неожиданно для себя, Лизавета коротко рассмеялась. Оба слуха показались ей диво забавными: если бы отец и впрямь удачно выдавал её замуж, то обязательно сыграл бы пышную свадьбу — такую, чтобы полгорода потом о ней говорили. Что же касается злого духа…

— Ты не поверишь, но дух там и вправду был. Только не злой.

Настасья смотрела недоверчиво, явно ожидая, что вот сейчас Лизавета признается в шутке. Та вздохнула — и начала рассказывать с самого начала, наблюдая, как с каждой минутой служанка меняется в лице. По первости она выглядела как ребёнок, которому пытаются выдать сказку за чистую монету. Но постепенно морщинка на лбу разглаживалась, а лицо становилось восторженно-детским. Приключения Лизаветы у берега озера, рассказанные в уютной комнате под звуки горящего очага, и впрямь захватывали, очаровывали. Даже смерть русалку тут не казалась страшной — подумаешь, ведь это всего лишь байка, нашёптанная на ночь!

Но для Лизаветы это была не байка, а вся её жизнь. И, когда на глаза её навернулись слёзы от осознания, что всё это прошло, Настасья тоже как будто поверила. Взгляд её вдруг стал серьёзным-серьёзным, а потом она, кивнув, словно решаясь на что-то, притянула Лизавету в свои объятия. Тёплые руки, внимание, добрые слова, которые служанка бормотала куда-то в её макушку — всё это лучше, чем пережитые потрясения, слова отца и собственные мысли пробудили в Лизавете запрятанные эмоции.

Она громко всхлипнула и разрыдалась в голос, а Настасья лишь обняла её крепче. Она гладила Лизавету по плечам, пока та плакала, порою невнятно причитая обо всём: о свалившемся на её плечи чувстве вины, о казавшемся неправильным поведении отца, о тоске по озёрной семье — ведь Лад, Ольга и даже Яр за прошедшие недели стали для неё второй семьёй, как бы странно то ни звучало!..

Настасья слушала. Настасья кивала, угукала и делала то, что ей и полагалось: она заботилась о своей господарыне.

Неизвестно, сколько они сидели так, но Лизавета за это время успела выплакать все слёзы. Глаза её высохли, дрожь унялась, сердце наконец успокоилось, и сама она отняла щёку от груди преданной служанки. Та поглядела на хозяйку с сожалением, покачала головой:

— Что же вам пришлось пережить…

И Лизавета застыла, понимая, что Настасья так до конца и не поверила. Словно вторя этому печальному озарению, за окном началась гроза.

На следующее утро она проснулась отвратительно, неуместно бодрой. Лизавета хотела ощущать слабость, хотела чувствовать тошноту, давление в груди, боль в висках — она жаждала физических страданий, которые смогли бы заглушить чувства, бушевавшие у неё внутри. Она чувствовала себя преданной, оставленной, брошенной. Она чувствовала себя одинокой.

— Доброе утро, господарыня, — словно почувствовав её состояние, Настасья поприветствовала хозяйку не бодро, а с явным сомнением. — Как вы себя чувствуете?

Она могла бы солгать. Могла бы сказаться больной, спрятаться в этой спальне от всех невзгод. Вот только спальня, её родная комната, в которую два месяца назад она так мечтала вернуться, теперь ощущалась невыносимо тесной. Она стала тюрьмой, в которой Лизавету оставили ждать худшей из возможных казней. Нескончаемой, неминуемой несвободы.

— Всё в порядке, — сказала она, садясь на кровати, и это было наполовину правдой. — На удивление хорошо выспалась, несмотря на грозу.

— Да, гроза выдалась знатная… — Настасья решительным движением распахнула шторы. — Вчера так лило — удивительно даже, что сегодня такая ясная погода. Я уж думала, эти тучи никогда нас не оставят.

Лизавета поморщилась, щурясь от яркого света. Конечно, Яр ведь говорил, что Матери-Природе некогда приглядывать за каждым из своих детей. С чего бы ей создать погоду под стать настроению Лизаветы, которая и вовсе ходила под крылом у иного бога.

— Если хотите, могу подать вам завтрак в постель. Ваш батюшка сказал смотреть по вашему самочувствию — вчера-то вам ой как нездоровилось. Но это всё от волнения, он говорит, это всё временно.

— Конечно, — согласилась Лизавета бесцветным голосом. — Всё временно.

Настасья привычно направилась к шкафу, взглянула на висевшие там разноцветные платья. Для служанки они всегда значили больше, чем для самой Лизаветы, которая чаще всего выбирала одежду, поддавшись чужим уговорам. Вся её одежда словно принадлежала кому-то другому, впрочем, как и вся её жизнь.

Лизавета поднялась, позволила облачить её в простое утреннее платье, убрать волосы: «Что угодно, только не косы». Безропотно согласилась на каплю парфюма за ухом — духи подарил ей когда-то отец, решивший, что она достигла соответствующего для этого возраста. На туалетном столике стояло немало его подарков, начиная редкой косметикой и заканчивая украшениями.

— Спасибо, — поблагодарила она Настасью, когда та закончила.

Из зеркала на неё смотрела прежняя Лизавета. Хрупкое, нежное создание в лёгком платье, не человек — милая кукла. Длинные юбки скрывали ссадины на коленях, оставшиеся после прогулки по лесу, но это ничего не решало: кукла уже была с дефектом, готовая разбиться от всякого неосторожного касания.

— К завтраку уже приглашали?

— Да, господарыня. Я потому и зашла: все уже встали, ваш батюшка просил вас разбудить — сказал, если вы долго проспите, голова разболеется.

Лизавета криво улыбнулась. Ей не было дозволено даже спать столько, сколько хотелось.

— Тогда я пойду, — она подняла руку, когда Настасья шагнула следом. — Сопровождать не нужно. Меня не было не настолько долго, чтобы забыть дорогу в столовую.

Неторопливо, она спустилась в холл. Из-за двери столовой и впрямь раздавались голоса, они звучали взволнованно — мачеха с отцом наверняка обсуждали её дальнейшую судьбу. Помедлив, Лизавета развернулась в другую сторону: родители всё решат и так.

Она же прошла в гостиную. Когда-то ей казалось, что это комната похожа на те, что были в тереме Лада, но вернувшись, Лизавета не смогла не увидеть отличия. Здесь было безупречно чисто, очаровательно, благостно. Никто не забывал плед на кресле или чашки на низеньком столике, никто не оставлял раскрытую на середине книгу — и уж тем более пятен на обивке изящного диванчика на витых ножках.

А ещё в отчем доме в гостиной стояло пианино. Во время званых вечеров Лизавету часто просили сесть за инструмент, сыграть «что-нибудь лёгкое», «что-нибудь ненавязчивое». Откинув крышку, она надавила на случайную клавишу, наугад, вызвав тяжёлый, надрывный гул. Лизавета гадала, в действительности ли ей нравилась музыка — или когда-то ей просто сказали, что она должна нравиться.