Чтение онлайн

— Вижу — отошла. Расцвела, как маковка. — И, отхлебнув чаю из чашки, придвинутой к нему стариком, справился: — Вы еще не передумали идти в Россию?

— Нет, — ответил Юсэк, выражая не столько свое, сколько желание Эсуги.

— Хотите, я вас провожу до границы? — неожиданно предложил Тыкчен и добавил: — Одни вы дальше Чертова омута не пройдете. Много нашего брата осталось в нем. А я вас проведу такими тропами, которые известны одним только здешним ведьмам.

Эсуги было обрадовалась, но, заметив, что Юсэк с недоверием поглядел на Тыкчена, присмирела. В самом деле — он не вызывал доверия. «Почему этот человек, который так упрямо отговаривал идти в Россию, вдруг решил проводить их? Что он задумал? Что ему нужно? А может быть, он и вправду добряк? Разве можно по внешности судить о человеке?..» Юсэку очень хотелось, чтобы он оказался именно таким, он заставлял себя поверить ему.

— Что же ты, парень, молчишь? — спросил Тыкчен. — Не хочешь, чтобы я указал дорогу?

— Почему же… хочу, — неуверенно отозвался Юсэк и поглядел на Эсуги, которая медленно кивнула.

Тыкчен достал из торбы трубку, запалил ее. Знакомый удушливый дым ударил в нос с такой силой, что Эсуги сделалось опять дурно. Отпрянув к двери и прикрыв ладонью рот, она с испугом поглядела на Тыкчена.

— Что вы делаете?.. Вы себя погубите! Выбросьте ее немедленно! — простонала она, ужасаясь, с какой жадностью заглатывал он ядовитый дым.

Мужчина только усмехнулся.

— Лишиться ее — значит утратить последнюю радость в жизни.

Эсуги снова вспомнила мать, она говорила почти то же самое, когда ей запрещали курить.

— Ну зачем и кто придумал такую отраву? — не унималась Эсуги. — Мало и без того горя?

— В том-то и дело, что его слишком много на земле, — сказал Тыкчен. — Для того и придумали этот дым, чтобы застилать глаза.

— Если бы только это, — проговорила Эсуги. — Моя омони погибла от него…

— Твоя мать курила опиум? — пристально глядя на нее, спросил он.

Эсуги промолчала. Ей хотелось вырвать у него трубку, выбросить ее. Но что может предложить она ему взамен? Чем облегчит его жизнь?

— Видать, и твоей матери было не очень-то сладко, — сказал Тыкчен. — Что ни говори, а те, кто породил этот дурман, были куда прозорливей, чем мы. Отведав его, люди становятся сговорчивей, терпимей и уходят из жизни, не запачкав убийц своей кровью.

— Но вы… вы, зная все это, — курите! — в недоумении воскликнул Юсэк.

— А что поделаешь, — вздохнул мужчина. — Все-то мы знаем, а вот поделать с собой ничего не можем. Судьбу не повернешь, да и поздно уже… Поздно… — Он не договорил и сидел, задрав голову.

— Но вы еще молоды, — наседал Юсэк, — еще все можно поправить. Я, конечно, не знаю о вас ничего, но, судя по всему, у вас какое-то горе.

Тыкчен с обидой глянул на Юсэка.

— Да, да, жива еще во мне душонка. Скребется, скулит. Вот здесь, в груди, будто пес, за щенят своих, которые, поди, тоже уже по свету рыщут.

— Зачем же вы так, — попробовал утешить его Юсэк. — У них есть мать, да и вы, похоже, спешите к ним.

— Нет у них матери, — произнес Тыкчен. — Да и отца тоже… — Он не договорил и опять потянулся к трубке.

Он был жалок и не вызывал у Юсэка ни сочувствия, ни отвращения, лишь сердил своим безволием. Ведь и его отцу, Енсу, тоже было нелегко, но он ради сына расстался с фанзой и деревней, влез в упряжку рикши в незнакомом городе. А как он берег деньги! Не соглашался их тратить даже на лекаря. И выложил все сбережения маклеру, чтобы вырвать у него Эсуги. А этот человек растворил свое богатство в ядовитом дыме и теперь с болью прислушивается к своей скулящей душе.

— Как же вы все-таки жить думаете? — спросил Юсэк, наблюдая, как тот непослушными руками пытается распалить трубку.

Тыкчен не ответил. В накаленном чубуке заклокотала вода. С восторгом поглядев на ожившую трубку, он бережно поднял ее обеими руками и жадно приложился к мундштуку. Дым, фильтруясь в воде, потек в его легкие. Он курил долго, наконец, насытившись, опьяненными, мутными глазами уставился на Юсэка.

— Чудодейка она, — сказал он, касаясь рукой трубки. — Ничего ты не смыслишь, парень. А ты вот попробуй — и узнаешь, какая в ней волшебная сила спрятана…

— Я вас о другом спрашивал, — перебил его Юсэк.

— О другом? Да, да, помню, помню. Доведу вас до границы, а там… наши дороги разойдутся.

— А куда ведет ваша?

— Куда она может вести человека, утратившего интерес к жизни? Конечно же — в небо, — сказал он, бессмысленно водя рукой по лицу.

— А как же дети? Вы о них подумали, собираясь на это самое небо? Помирать тоже нужно иметь право.

Тыкчен обозлился. И, будто отрезвев, сказал:

— А мать твоей девушки имела право? А сотни других, ей подобных? Легко осуждать, но так ли просто оставаться человеком среди зверей? Кто научит? И ты тоже не подскажешь.

Юсэку стало неловко, что он, не зная жизни, задумал поучать кого-то.

— Я не хотел вас осуждать, — произнес Юсэк. — Хотел помочь, посоветовать…

— Он хочет мне посоветовать! — засмеялся Тыкчен. — Что ты знаешь об этой жизни? А жалеть меня не нужно. Пустое это дело. Уж если дети мои не смогли этого сделать, то кто сможет? — Он тяжело поднялся, взял трубку и, спрятав ее в мешок, заспешил: — Собирайтесь-ка лучше в дорогу.

Был полдень. С севера дул порывистый ветер, донося слабый запах хвойного леса. Достав из коляски тужурку, Юсэк накинул ее на плечи Эсуги, стоявшей лицом к хозяину, который, передав ей узелок с едой, что-то говорил, с грустью разглядывая ее. И выражение печали в его глазах, и сухие мозолистые руки, да и вся его сгорбленная фигура живо напомнили Юсэку отца. Может быть, поэтому Юсэк впервые низко поклонился ему. А Эсуги, по-видимому боясь разреветься, быстро отвернулась и медленно отошла к тележке, где поджидал их Тыкчен. Все вместе они двинулись от фанзы.

Дорога тянулась через густой хвойный лес. В глубокой и сырой, утоптанной, вероятно, бычьими копытами колее, сплетаясь по-змеиному, торчали из земли омытые дождем гладкие корни. Идти было трудно, особенно Юсэку. Тележка то и дело цеплялась за корни и пни, поэтому местами он нес ее на спине. Шли гуськом: Тыкчен впереди, Эсуги неизменно в середине. Несмотря на то что шли медленно, она часто останавливалась перевести дыхание. Юсэк не сводил с нее глаз, старался подбодрить. Становилось все темней и прохладней. Тыкчен своим небольшим ростом и упрямой походкой сейчас очень походил на Ира. Он шел, не оглядываясь и уверенно обходя препятствия. Под ногами, словно снег, хрустел сухой лишайник. Проходы между деревьями становились все уже, и Юсэку подчас приходилось протискивать коляску боком, а вскоре он и совсем вынужден был остановиться. Не зная, что делать, он с огорчением поглядел на коляску, потом на Эсуги. Пожалуй, впервые ему было так трудно бросить тачку рикши. Без нее разве смог бы он пройти столько ли с Эсуги?! И неизвестно, какие еще сюрпризы поджидали их в пути. Он готов был разобрать коляску и нести дальше. Но разве соберешь эту развалюху заново?

— Оставь ты ее, Юсэк, — сказала Эсуги, поняв причину его замешательства. — Ты видишь, что я обхожусь и без коляски. Я почему-то совсем не устала.

Юсэк видел, что она очень устала, знакомая грустная улыбка, не предвещавшая ничего хорошего, снова появилась на ее лице. Правда, теперь рядом шел Тыкчен, но можно ли на него рассчитывать?..

— Ну как же мы будем без коляски? Неужто нет других путей? — с отчаянием спросил он подошедшего Тыкчена.

— Да ты и в самом деле еще глупыш! — возмутился тот. — Сейчас это самый надежный путь. Тайга не обидит, не ограбит, наоборот, спрячет от злых людей. Так что бери-ка ты, парень, свою котомку — и пошли. А тележку брось: не для тайги она.