Чтение онлайн

– Что ты от меня–то хочешь?

– Если честно, я хочу занять твое место, – Вася чуть не подавился собственным языком, было видно, как вибрации его мозга входят в резонанс со вселенной и голова вот–вот отвалится от шеи.

– Ты с какого дуба рухнул? – еще немного и голова Васи выдала бы полный круг на 360 градусов. Тогда я еще подумал, что доктора явно недоглядели.

– Да ты послушай. Все же знают, что ты хочешь продолжить с комсомолом после школы, – надавил я на святое. – Вот я и хочу помочь тебе, а ты поможешь мне, – и выложил Василию свой план.

Живописуя все прелести грядущего мероприятия, я так увлекся, что чуть не дошел до Нью–Васюков из «12 стульев», ставших моей настольной книгой, прочитанной к тому времени вместе с «Золотым теленком» не менее четырнадцати–пятнадцати раз. Скорее всего, именно эти произведения вдохновили меня на план «Фестиваль». В дальнейшем зависимость от Ильфа и Петрова только усилилась.

Василия долго уговаривать не пришлось. Он не терял ничего. Вообще. Просто терять было нечего. Я же рисковал только потраченными усилиями и возможным унижением в случае провала. Но провала не должно было случиться. У меня был План Б. План в Плане.

Не знаю, откуда, но я всегда знал, что нужно иметь План Б. А лучше еще и В. Так было всегда и во всем. Если возникали сложные ситуации, разрабатывалось два плана выхода из них. Девушки исключением не были. Более того, на них я тренировал навыки. Запасной аэродром был всегда наготове и пути отхода прирабатывались досконально. Права была Олимпиада. Я был засранцем. В то время я не разделял такой взгляд на свою персону. Позже, признал ее правоту и усилил эпитет.

План Б подразумевал организацию подпольно–альтернативного шабаша в стиле брейк данса. Я был отчаянным брейкером с элементами нижнего брейка, полным отсутствием техники нижнего брейка и полным отсутствием комплексов по поводу отсутствия техники нижнего брейка.

Брейк широкими самшитовскими штанами шагал по Питеру и Москве. Я стал его верным адептом, при первой возможности меняя школьную форму на брейкерские шаровары и фуфайку. Не чужд мне был и heavy metal, но классовые разногласия не позволяли играть на два фронта. Приходилось выбирать, и с брейкерами было задорнее. В отличие от угрюмых металлистов мы зверски танцевали, и за это нас любили девчонки.

Все брейкеры Питера знали друг друга. Это была наша тайная ложа. Имелся специальный знак – волновое движение правой руки – как запрос «свой-чужой».

С Василием мы договорились совместными стараниями сотворить что-то вроде доклада по теме фестиваля. На себя я взял «пробитие» фестиваля на административном уровне с помощью еще одного одноклассника, того, у которого родитель работал в ГОРОНО. От Васи требовалось только представить доклад на смешанной городской комиссии по молодежным мероприятиям. Петрова любили за смирение в глазах и жалели за скудость ума. Все должно было получиться.

Но план как-то быстро вышел из-под контроля. В ГОРОНО решили, что фестиваль молодежной советской песни должен быть общегородским.

Почему-то, когда тебе двенадцать, учиться в музыкальной школе считается не круто. Это занимает много времени и отвлекает от шатаний по улицам. Кроме того, в музыкалке не учили ничему, кроме Майкапара, Гедике и Баха. Какой, на фиг Бах, когда ты уже вкусил Pink Floyd и Modern Talking?

К тому времени я уже учился в шестом классе районной музыкальной школы. Мама сказала, что у нас в семье играть на фортепиано – наследственная традиция, папа не возражал, хоть в его семье о фортепиано знали как о большой деревянной штуке, которую хрен затащишь на 9 этаж без бригады алкашей.

Наличие в жизни музыкалки раздражало. Вспоминалось предыдущее лето, убитое на репетиции. Мама почему-то решила, что именно летом мне необходимо набирать форму на поприще музицирования и дрессировала меня каждый день по два-три часа. Она угробила свой отпуск, я – каникулы. Результаты огорчали.

Я всячески боролся с фортепиано. Мало того, что оно портило мое реноме среди шантрапы района, так оно еще стояло в моей комнате и занимало собой почти все жизненное пространство.

Наверное, всему виной была Ольга Владимировна. Эта училка по классу фортепиано. На людях и тем паче при родителях это был великолепный педагог и чудесный человек с великосветскими манерами. Но оставаться с ней в классе наедине было экстремальным приключением в стиле древнегреческого эпоса: Ольга Владимировна превращалась как минимум в Медузу Горгону. Каждое занятие с ней становилось битвой на выживание. Подзатыльник был самой нежной формой выражения ее восторга за неудачно сыгранную гамму. Она практиковала поощрительное лупцевание рук дирижерской палочкой и не брезговала хвалебным брызганьем слюной со словами, которые в приличной питерской семье можно говорить только по большим семейным праздникам, когда папа с мамой швыряют друг в друга мелкие предметы домашнего обихода. Я не любил Ольгу Владимировну. Она не любила меня. Я не любил пианино. Она не любила тех, кто не любил пианино. Напряжение росло и не могло не вылиться в физическое насилие. Кто-то должен был кого-то покалечить. Она сорвалась первой. С криком «Фальшивишь, паршивец!» на мои пальцы с эффектным щелчком опустилась крышка, закрывающая клавиши. Позже, в тот же день, мне выпало счастье сыграть гамму собственным лицом, ибо руками у меня больше не получалось – они дрожали от боли и вибраций, передаваемых эмоциональными страданиями. Ольга Владимировна тыкала меня лицом в клавиши и приговаривала: «Ты будешь у меня гаммы играть нормально!»

Такое простить невозможно. Ответить ей физически я был не в состоянии, но знал её слабое место. Фортепиано. С того дня во всей музыкальной школе началась эпидемия поломанных инструментов. Один за другим они отказывались играть и выдавали странные неправильные звуки.

Как любая женщина, Горгона Владимировна ничего не понимала в техническом устройстве механизмов. А так как фортепиано все-таки механизм, у меня было эволюционное преимущество в этом вопросе. Сначала я просто подкладывал газетные полосы между молоточками и струнами пианино. Эффект невысокий, но направление правильное. Такой ход быстро нейтрализовали, и мои мучения продолжились. Но теперь я жил местью, и поход в музыкалку становился сродни набегу викингов на Британию. Я чувствовал себя берсерком, жаждущим мщения. Последствия не страшили, наоборот. В худшем случае меня бы выгнали из школы. Я вожделел худшего случая. Поэтому я стал надламывать молоточки, ударяющие по струнам. За несколько минут до начала занятий с Горгоной воровал в «мучительской» ключ от класса, невидимо проникал в него, с блеском в глазах совершал злодеяние и полный предвкушения так же анонимно возвращал ключ на место. В результате при первых аккордах молотки отламывались, и музицирование становилось невозможным. Ольга Горгоновна не терпела фальши, и мы мытарствовали с ней по школе в поисках свободного исправного инструмента. Время летело незаметно. Странно, но спонтанные поломки почему–то упорно списывались на старость инструментов, что послужило поводом для закупки новых. Виновных не искали, и это удручало. Пришлось пойти на крайние меры. Удар был нанесен в самое сердце – в деку инструмента. Небольшое шило, долото и молоток – вот оружие настоящего борца с унылыми, тухлыми гаммами. Пианино трещали по швам, Горгоновна гневалась и метала молнии, работа всей школы по классу фортепиано была саботирована. В этой неравной борьбе незаметно подкралась весна и на носу оказался экзамен–концерт, традиционно устраиваемый в школе, на который приглашались родители учеников и руководители шефских организаций. Поняв бесперспективность анонимных акций, я решил выйти из тени. Но ломать инструменты уже стало не смешно, сколько можно повторяться? Свежие идеи не посещали голову.

Перед экзаменом каждому ученику предписывалось выучить несколько произведений скучных классиков наизусть, вытянуть билет с одним из них и с блеском исполнить на радость папам-мамам во время концерта. По его результатам выставлялись оценки за год и ученик переводился в следующий класс. Естественно, я ничего не выучил. Это и был мой план. Торжественно и без музыки. Великое произведение «Пять минут тишины».

Накануне по телеку показывали последнюю серию шикарного «Место встречи изменить нельзя». Что-то перемкнуло в подсознании, и случился План «Б». Только я этого еще не знал.

В белом бадлоне, форменных синих брюках и черных лакированных ботинках я стоял на главной сцене музыкальной школы рядом с чёрным роялем. В нескольких метрах от сцены разместили стол с раскинутыми веером экзаменационными билетами. Той ночью не было сна. Я продумывал, как поведу себя, как буду идти за билетом, объявлять какой билет мне достался, все, вплоть до походки. Но получалось не как планировалось. Нервная походка, прерывистое дыхание, потные ладони. Я знал, что мой план дерьмо, но не знал, что у меня есть запасной.

Это был кусок какой-то пьесы Листа, о которой я знал только то, что Лист это мужик, которого звали Ференц и он венгр. Ватные ноги с трудом вознесли мою тушку на сцену. Готовый к позорному провалу, заикаясь, я зачитал из билета автора и название произведения.

В тот день я узнал, что такое присоединиться к вселенскому информационному потоку. В голове взорвалась сверхновая, и я, под раскрытые рты и обалдевшие глаза 100 человек, с упоением сыграл «Мурку»! Мужская часть зрителей улыбалась и мысленно аплодировала стоя.