Чтение онлайн

За выполнением договора и соблюдением закона должны первым долгом следить на местах профсоюзные органы, не вмешиваясь в хозяйство концессионеров. Союз должен воспитывать, учить выдержанности. Каждый несознательный поступок, конфликт, незаконное требование, предъявленное концессионеру, используется как аргумент, что ему мешают выполнять взятые на себя обязательства перед советской властью, не дают восстановить хозяйство; надо помнить, что за этим следит партия — самый верный друг, испытанный вождь рабочего класса. Она ведет к победе.

Под громкие аплодисменты оратор прошел на свое место, На авансцену вышел рабочий. Он смущенно сморкался в платок и кашлял. Ему аплодировали и поощряли криками:

— Начинай с дубинушки, авось вытянет!

— Я и без дубинушки начну, — огрызнулся он. — Дело вот в чем. Скажу прямо — правильно. Пока я не прочитал брошюры Ленина о концессиях, пока не узнал, что это его мысль привлечь иностранный капитал, я думал: вот, мол, Ильич умер, и сейчас же распродажа началась. А мысль хорошая. Теперь и я стал разбираться и советую каждому прочитать эту книжку. Союз мало их выписал. Вот и все. — Он повернулся было идти, но тут же стал лицом к залу. — Забыл самое главное сказать, извиняюсь. И с наших приисков я никуда не уйду, пусть кто хочет уходит. И, если надо, бастовать буду, как бастовали наши товарищи, а, может быть, добастую до конца, и они улетят туда, откуда прилетели.

Раздались хохот, аплодисменты, шум. Начался митинг. Председатель рудкома выступил с разъяснением многих наболевших вопросов. Лидия продолжала сидеть в уголке. Неожиданно вспыхнуло электричество. Его приветствовали остротами. Хотелось встать и сказать, что управляющий хитрит и тут. Это не уступка, а тактический шаг: нельзя было дать ток — не давал, ток освободился — пожалуйста, я ничего не имею против собрания.

«Какая наглость», — подумала Лидия.

Вся неделя для Лидии прошла в необычном подъеме: только и речи было у нее об Алдане. Надо трогаться, пока стоит зима, необходимо использовать таежные дороги, летом не попасть туда по марям и через речки. Она многое знала о пути на далекие прииски по разговорам шахтеров.

Проходили дни, и Лидии начинало казаться, что они опоздают уехать, но однажды муж заявил, что через недельку надо трогаться. Захлопала в ладоши.

— Ура! Едем! Дай я тебя расцелую, мой старикашка. Оставим здесь все нехорошее, начнем жизнь сначала. Ты там не будешь на меня сердиться, уверяю тебя. Я с сегодняшнего дня начинаю собираться. Скорей, скорей, а то март на носу.

И сборы начались. Никаких сомнений — Алдан. Все Отступило перед важностью новых забот. Плетеная корзина с бельем стояла целыми днями среди комнаты на двух стульях, рядом на полу крепкий, вязанный в шип, сундучок Федора Ивановича — когда-то на прииски явился вместе с молодым нарядчиком, — готовый снова пуститься в далекие края с солидным смотрителем. Хорошо, что мебель брал бухгалтер, не приходилось ни продавать ее, ни устраивать на хранение. Лидия бегала к знакомым достать мяса, готовила пельмени, — дорожную снедь, просила приятельниц посушить сухари. День отъезда приближался. И когда квартирка, уютная и миниатюрная, превратилась в порожний склад увязанных крест-накрест корзин и чемоданов, на прощальный вечер явился управляющий. Был изысканно любезен, в его официальности чувствовалась мстительность.

— Как ни нелеп обычай веселиться по случаю печального, в сущности, события, а надо постараться быть веселым, — сказал он, присаживаясь к столу.

Он принес окарину и играл все свои немногочисленные песенки и вальсы. Мексиканская песенка, в которой говорилось о тоске и любви, казалась скучной. Крупные серые глаза холодно смотрели из-за мелькающих пальцев и словно напоминали Лидии о ее неразумном упрямстве. Федор Иванович замечал натянутость между гостем и женой и старался отвлечь их друг от друга.

— Ну-те-с, дорогой гость, просим подвинуться поближе к существенному. Соловья баснями не кормят.

Говорилось мало. Шумел самовар, для которого было уже приготовлено местечко в крепком ящике, набитом стружкой. Инженер позвякивал чайной ложкой о край блюдца.

— Итак, вы завтра выезжаете…

— Так точно. И солнце подгоняет, и время терять нечего Не могу сложа руки сидеть. Не могу-с. Тоска берет. Как будто кошелек с деньгами потерял. За двадцать лет ни одного дня не пропустил по службе. Бывало и занеможется, посидеть бы дома денек-другой, да не могу, хуже заболею, если в шахту не спущусь, не подышу паром.

Инженер кивал головой.

— Совершенно верно, Федор Иванович, без работы может жить только тот, кому не дорога ни родина, ни свое собственное достоинство. Редкая черта в русском — беззаветная преданность и любовь к делу — соединилась у вас с редкой же, особенно теперь, искренностью к товарищам по работе. Я не расстался бы с вами, если бы не вынуждали обстоятельства. Есть вещи сильнее личных привязанностей.

— Весьма рад вашей похвале, — торжественно приподнялся смотритель.

Снова наступило длительное молчание. Инженер вдруг оживился и поднял рюмку за жизнь в иных условиях, при других обстоятельствах.

— Когда мы будем служить единой и неделимой цели… — Он извинился. — Не принято пить в присутствия женщины за что-либо, кроме ее здоровья, но вы, Лидия Прокопьевна, извините нас. Повторяю — есть цели и задачи выше личных забот и треволнений.

Воспользовавшись отсутствием Лидии, он торопливо поднялся из-за стола и, словно благословляя, положил руку на плечо Федору Ивановичу.

— Письмо мое обеспечит вам службу на Алдане и внимание как к специалисту. — Взглянул на дверь и понизил голос. — В нем ничего компрометирующего нет, но не надо, чтобы знали о нем… — И совсем тихо закончил: — В случае непредвиденной случайности, ведите себя с достоинством, Кок честный человек. И еще раз прошу: будьте осторожней с женой. Ради бога, простите за недоверие к Лидии Прокопьевне.

Федор Иванович стоял навытяжку и преданно смотрел в лицо начальнику.

— Никогда не позабуду вашей милости, — проговорил он торжественно, как клятву.

— Не благодарите. Может быть, встретимся при лучших обстоятельствах, и тогда я сделаю для вас то, чего вы в действительности заслуживаете.

— Дай бог, господин управляющий.

Федор Иванович подал гостю одеться и без шапки вышел проводить его.

Третий день над хребтом и тайгой орала, выла и свистела пурга. Казалось, весь мир превратился в белый бешеный поток, несущийся с остервенелой скоростью. В зимовье, приютившемся под двумя елями, набился люд до отказа. Было нестерпимо душно, жарко до тошноты, до осклизлости под рубахой. Низкие потолки почти целиком скрылись под навешанными на жерди портянками, онучами, ичигами, валенками. Зловоние испарялось от мокрой одежды и плавало вместе с прокисшим табачным дымом. Ноги чавкали по земляному полу: каждый, выйдя на минуточку наружу, возвращался весь белый, с залепленным лицом, и отряхивал с себя снег в зимовье. Лежали на нарах сплошной человеческой гущей, смешав руки, ноги. Сидели в проходах между столом и нарами, прямо на жиже, а лишенные и такого удобства стояли, как в переполненном вагоне, до боли в пояснице, до ломоты в лопатках и с завистью косились на упрямцев, не желающих слезать с нар из опасения потерять захваченное место. В ледяные два оконца белели сугробы; день и ночь коптили свечи.