Чтение онлайн

— Нет, этот номер не пройдет, — выдохнул Мишка. — Пойдем отсюда. Тут стошнит.

Он взял блондинку за руку и попробовал поднять ее с нар, но она, вся мягкая, обвисла как тесто. Тошнота от сладковатого запаха наполняла легкие. Уйти к чертовой матери, пусть она тут гниет, если хочет! Подсел к девушке и, не зная о чем говорить, кивнул на китайца:

— Ты живешь с ним?

— Я ни с кем не живу, — оживилась девица, и в глазах проскользнуло возмущение. — Живешь! На ляд вы мне сдались, с вами жить!

— Пойдешь к нам в артель мамкой?

— Ворочать на вас, грязное бельище стирать. Спасибо, приходите завтра об эту пору.

Мишка начинал все отчетливее сознавать нелепость своего положения. Из харчевни доносились говор, шипение масла на сковородках, в щели проникали запахи подгорелого жира, сала, и все вместе действовало, как тошнотворная касторка, попавшая в рот. Он надвинул шляпу на глаза.

— Ну, вот что: если не пойдешь — всего хорошего. Только имей в виду — моем хорошо, почти, можно сказать, фунтим. — Хлопнул по карману. — Голодная и босая не будешь ходить. А здесь ты пропадешь, как муха. Пришла на Алдан небось не такая, хорошая.

Мишка продолжал укорять девицу, а она все шире открывала глаза и от оскорбления не могла произнести слова. Наконец прорвалась:

— Ты, хороший, зачем свою морду сюда сунул? Сволота ты челдонская. Шляпу надел — порядочным, думаешь, стал. Золото воруют, деляны друг у друга рвут, как собаки, а ищут хороших. Ступай к другой, подежурь в очереди за твое золото.

Мишка с нескрываемым удовольствием выслушал ругань. Значит, живая, да еще как сердиться умеет. Глаза с восхищением смотрели в лицо девицы:

— Подожди. Как тебя звать?

— Мотькой зови, — отмахнулась блондинка и продолжала: — Я всегда была очень хорошая, только не по-вашему, а по-своему.

Мишка дернул ее за руку, чтобы остановить.

— Да подожди ты. Я, Мотя, действительно не с той карты пошел. Не могу тут мозгами работать. Разве я не понимаю — жизнь разная бывает. У нас в разрезе нижние деляны, семь артелей, две недели бились — на хлеб не могли заработать, а потом плотину у них сломали. С рукой пошли по баракам. А все-таки поддаваться не стоит. Вот как я смотрю на это. Или вот один старатель кайлил в забое, а забой без крепления, нора собачья, и кайлой в зубы мертвецу угодил. Мороз по коже прошел, а он не обратил внимания, эту самую кайлу воткнул между ребер, оттащил его в уголок, чтобы не мешался. Кто тут виноват? Никто не виноват. Сам за себя должен отвечать. Сам должен о себе позаботиться. Сдохнешь в шурфе — никто не чихнет. — Мишка брезгливо осмотрелся. — Башка тут не варит, вот что. Золотники разбежались.

— У меня все золотники дома, — угрюмо сказала Мотька. — Не уговаривай.

— Ну-ка, — дотронулся Мишка до белокурых волос.

Мотька совсем по-ребячьи рассмеялась звонким чистым смехом. Мишка доставал головой до низкого потолка. Он сделал вид, будто хочет поднять его руками.

— Завалить вас тут всех?

Мотька снова рассмеялась.

— Ты завалишь, ишь, дядя какой. Тебе бы только камни катать, а ты в столовке сидишь целыми днями.

Она привела в порядок свой простенький костюм, вынула из-за обшлага зеркальце, глянула в него и привычным жестом поправила локон.

— Ну, пошли, — сказала она.

Вышли через заднюю дверцу на подножье сопки, которая начиналась от самой харчевни, и, помогая друг другу, направились вверх по склону.

Меж каменных плит цвели свежими волнующими пятнами семьи лиловых самсонок. Девушка нагибалась, рвала цветы, гладила пушок на стеблях под лепестками и прижимала букетик к груди. Вдруг, словно застыдилась своей детской доверчивости, — скомкала букетик и бросила.

— Ты, дядя, что же не работаешь сегодня на деляне?

— Ходил в контору за получкой. Ребятки в артели старательные, обойдутся часок-другой и без меня. — Мишка не мог не поважничать. — Только в первый раз на приисках, без меня за бортом золото искать сколько хочешь будут, если не остановить их.

Парень внимательно, с теплой искоркой в серых глазах поглядывал на собеседницу. На воздухе, в ярком просторе, она осталась почти такой же, какой разглядел ее в притоне, лишь немного постарше теперь выглядело ее округлое лицо, помятое жизнью. Но глаза оказались еще лучше. В темноте голубизна их производила впечатление черноты. Здесь же на сопке они расцвели настоящими подснежниками чистейшей краски. Он пробормотал нерешительно:

— Рубахи бывают голубые, как твои глаза…

Удивительно, зачем пошла на Алдан. И одета простенько: ситцевое платьице, мохнатое грубошерстное помятое лежаньем пальто… Мотька приостановилась, словно вспомнила что-то…

— Вот что, рубаха, пойдем вниз, купи мне что-нибудь на память. Есть у тебя деньги? А то, может, быть, только пыль в глаза пускаешь?

Мишке не понравился тон спутницы, но отступать он не думал.

— Пойдем, что ж такого. Гостинцев в Якторге сколько угодно: шоколадики, конфеты, печенье.

— Там посмотрим.

Такой конец прогулки, начавшейся легко и интересно, совсем был не по душе парню, он молчал всю дорогу, пока спускались. В Якторг Мотька не зашла, повернула в маленький частный ларек Ван Чин-вея. Огромный синий букет бумажных лент колыхнулся при входе широкоплечего парня. В магазинчике едва поместились два покупателя. На полках, как в шляпке подсолнечника семечки, туго набиты всевозможные товары: скороходовские коробки, пакетики с шелками, парфюмерия в склянках с резными пробками, с изящными женщинами на этикетках. Ван Чин-вей с необыкновенной любезностью принялся показывать женские принадлежности: чулки, панталоны, перчатки, лифчики из тончайшего полотна с серебристыми кружевами, резинки. Мотька выбрала шелковые чулки серого и тельного цветов по двадцать рублей за пару и принялась выбирать обувь. Коробка за коробкой слетали словно на крыльях с полок на прилавок. Наконец покупательнице понравились коричневые туфельки. Мишка спросил о цене и расплатился. Перешагнув порог ловушки, он невольно потрогал кошелек в кармане. Хотел было облегченно вздохнуть, но Мотька мечтательно глядела вперед на вывеску из фанеры. «Юверил Чу Фу».

— Забежим на секундочку.

— А что там? — возразил Мишка.

— Одну вещь хочу взять. Есть у тебя деньги? Может быть, больше нету?

— Ну, конечно, есть, какой может быть разговор?

Мишка подбодрился и с небрежным видом вошел за своей дамой в ювелирный магазин, пристроенный к стенке барака. Мастер сидел за крошечным верстаком, обитым белой жестью, и что-то вырезывал тоненьким штихелем на золотом колечке. Из-под локтя виднелся гранильный станочек с шлифовальным колесом, на полочке стояли графитный тигель для плавки золота и паяльная лампочка. За стеклом витринки красовались товары и заказы: кольца, перстни, медальоны, крестики, пуговицы с эмалевыми ярко-красными пятиконечными звездочками. И все это из незаметнинского, самого чистейшего золота на Алдане. Мотька принялась рыться в драгоценностях. Два перстня пришлись ей по вкусу. Отложила их. Потом покопалась еще, взяла руку Мишки и нанизала на палец плетеный из тончайших колечек перстень, украшенный красным камешком, который мастер назвал «рубун». Мишка неловко улыбался на шутку Мотьки, хотя предчувствие уже начинало бросать в жар.

— Это тебе подарок от меня, — сказала она серьезно. — Нравится?

— Раздавлю я его, кайлить стану…

Но Мотька капризно надула губки. Пришлось принять подарок. Хозяин достал из-под табуретки счеты и принялся щелкать костяшками, поправляя их и потуже придвигая друг к другу. Положил последнюю и небрежно сбросил копейки.

— Двести рупль.

— Сколько? — воскликнул Мишка, надеясь, что он ослышался.

— Двести рупль, — повторил торгаш тем же тоном.

— Двести, — сказала Мотька. — Что ж, это совсем недорого.