Чтение онлайн

Маршал продолжил, холодно, почти жестоко:

«Твоя злость превращается в давление. Давление ломает слабых быстрее Голоса. Убери её — или ты останешься один.»

Я стиснул зубы.

— Я не собирался его убивать, — прошипел я.

«Твоему Источнику всё равно, что ты „собирался“. Он почувствовал угрозу — и начал давить»

Олег снова закашлялся, но уже слабее, как будто давление спало. И у меня внезапно внутри похолодело от одной мысли: если я сейчас сорвусь, я могу убить его просто тем, что стою слишком близко.

А потом я останусь один… Я медленно опустил плечи и выдохнул.

Раз.

Два.

Три.

Ярость не ушла, она просто перестала командовать телом. Мгновенно «успокоился» Источник, а сведенные судорогой мышцы расслабились и я почувствовал, как по телу прокатилась волна тепла, как будто даже сердце на время останавливалось, перестав прогонять кровь по сосудам.

Олег, дрожа, отполз от меня на пару метров, как от огня и свернулся в клубок. Тело его била мелкой дрожью и это было явно не от холода, а от страха. Он сейчас боялся меня. Как бы сказал Ульрих — «боялся до усрачки».

Я посмотрел на него сверху вниз и сказал уже обычным голосом:

— Живи. Понял? Просто… живи.

И только после этого до меня дошло, что я повторил слова Вальтера. Я сделал шаг к нему, всё ещё чувствуя, как ярость пульсирует в висках.

Слова прозвучали тише, чем я ожидал, и, может быть, именно поэтому они прозвучали так… сильно: я не кричал, не давил, не угрожал, я просто произнёс их как искреннюю и очень простую просьбу — и сразу же понял, что это не мои слова, а чужое «эхо», оставшееся после Вальтера… Вальтера, которого уже нет с нами.

Олег на секунду замер, будто услышал не меня, а кого-то другого, и в этом его замирании было кое-что странное — он перестал дрожать. Дрожь не угасала постепенно, он не медленно успокаивался, а именно что дрожь как будто «выключилась» в момент, как выключают лампу тумблером, и меня от этого мгновенного спокойствия пробрало сильнее, чем от его истерики, потому что истерика была человеческой, а вот это нечеловеческое «переключение» — нет.

Я увидел, как у него дёрнулась шея, как под кожей на миг напряглись сухожилия, и из горла вырвался тот самый звук — короткий, хриплый, гортанный, как будто кто-то снова и снова пробовал выговорить слово, не предназначенное для человеческих связок, и в последний момент сдался, оставив лишь обрывок.

Олег медленно поднял голову и посмотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, в сторону воды, и его глаза снова стали пустыми, но теперь это была не пустота транса, нет. Сейчас он не «пропал», а в глазах была пустота, в которой читались животные инстинкты, как в глазах животного, которое не думает словами, но точно знает, когда нужно… бежать.

Олег начал отползать. Сначала — неуверенно, будто просто хотел увеличить дистанцию, потом — всё увереннее, встав на четвереньки, и я понял, что он не пытается уйти от меня как от командира, который только что едва не раздавил его собственной силой. Сейчас он бежит от меня как от огня, так, как убегают существа, у которых резко сработал инстинкт самосохранения «беги».

— Олег, стой, — сказал я уже жёстче, но всё ещё не повышая голос, потому что сейчас любая сильная эмоция внутри меня отзывалась тяжестью, и я слишком хорошо запомнил, что бывает с человеком рядом со мной, когда эта тяжесть становится «плотной».

Олег не остановился. Он снова выдал гортанный щелчок — ещё короче, ещё злее, и, одновременно — испуганней, после чего он уже почти поднялся на ноги, цепляясь руками за мокрый песок, и сделал шаг в сторону леса, что начинался сразу за узкой кромкой пляжа.

И тут Маршал заговорил снова — тихо и спокойно, как всегда, но я почувствовал, что под этим напускным «спокойствием» сейчас скрывается искренняя горечь человека, который слишком часто хоронил своих товарищей, и ярость, которая не умеет остывать. И всё это было направлено на то… нечто, что находилось внутри бедного Олега.

«Он чувствует, и он боится»

Слова были простые, но от них в голове будто что-то щёлкнуло: не «Олег убегает», а «то, что в нём, уводит его», потому что внезапно почувствовало себя в опасности и решило не тянуть, не шептать, не искать изящных решений и, уже тем более — не нападать, а просто рвануть туда, где ему будет сделать… понятия не имею, что ему там нужно сделать. Но эта штука явно поняла, что место рядом со мной — точно не лучшее место для реализации его замыслов.

— Боится, значит, — прошептал я сам себе, и от этой мысли мне стало чертовски приятно, потому что это… было правильно.

Маршал не отреагировал на интонацию, не одобрил и не упрекнул, он лишь холодно продолжил, словно читая следующий пункт инструкции:

«Не дави. Держи дистанцию. И не позволяй ему уйти»

Я резко выдохнул и пошёл за Олегом, ровным шагом, не ускоряясь, ровно настолько быстро, чтобы не разогнать в себе снова ту самую тяжесть, потому что теперь я понимал, что моя ярость — это не просто мое чувство, это… чёртово оружие!

И если я «ударю», то первым сломается именно носитель.

Олег уже почти дошёл до линии, где мокрый песок переходил в глину, я видел, как его ноги подкашиваются от усталости и шока, но он всё равно двигается, двигается упрямо, как марионетка, которую тянут за нитку. И тут я вдруг понял, что сейчас мне придётся сделать то, что я сам вбивал своим людям в головы у костра, когда ещё казалось, что эти инструкции — что-то абстрактное, «на всякий случай».

Я не должен был никого убивать. Я должен его удержать… чтобы это не значило!

Я догнал его в два шага, перехватил за плечо и дёрнул назад, но не со злостью, а с той спокойной и выверенной силой, с которой хватают человека на краю пропасти, когда не важно, что он подумает, важно, чтобы он не сделал следующий шаг.

Олег дёрнулся, попытался вырваться, и на секунду в его лице появилось что-то чужое, настолько резкое и неприятное, что вызвало внутри меня чувство отвращения.

— Смотри на меня, — сказал я тихо. — Не туда. На меня!

Ответом был ещё один гортанный звук, и Олег выгнулся, будто его снова ударили изнутри, а потом резко обмяк, как человек, у которого в одну секунду кончились силы.

Я удержал его, не давая упасть лицом в грязь, и быстро завёл ему руки за спину и связал остатками веревки руки и ноги — грубо, но надёжно, не оставляя ему возможности «уйти» в сторону воды или в сторону леса, если его снова потянут невидимыми «нитками».

Олег лежал на мокром песке и дрожал, но теперь эта дрожь была уже от понятных причин, вполне человеческих причин, и я видел это по глазам: в них снова появилось понимание, боль, стыд и страх.

— Прости… — выдавил он хрипло.

Я не ответил, потому что если бы ответил сейчас, я бы либо сорвался в ненависть, либо в жалость, а ни то, ни другое не поможет нам пережить ночь на чужом берегу с раной на ноге и чёртовой «дверью» или «трещиной», которая умеет ходить на двух ногах.