Ужасы и мистика

Вдруг прямо передо мной на черный гранит упал белый пластиковый пакет, из которого вывалились рыбьи головы и кости. На меня сверху вниз презрительно смотрел старик-японец и во взгляде читалось: «Вот греби. Всё греби!» Старик был прав. Он, развернулся и медленно пошел в сторону Морских Раковин. Рядом…

Молодая пара зашла в свой любимый сетевой продуктовый магазин. Стелла на суперскорости загружала тележку, управляемую Олегом… — А это что? — парень старался рассмотреть содержимое пакета, который влетел в тележку. — А. Это мои любимые конфеты — Чио Рио! Обожаю их! По акции — взяла почти килограмм.…

Он вернулся в свою квартиру, заварил кофе и вышел на открытый балкон. Внизу расторопные официанты ловко лавировали между столиками уличного кафе, в ритме быстрого танго они успевали одновременно принимать заказы и обмениваться между собой короткими фразами. Кто знает, сегодня они студенты, подрабатывающие…

Дорога змеилась, убегала вперед. Деревья сменяли деревни, деревни – озера и реки. Агата сидела, прислонившись лбом к стеклу, и смотрела на бесконечные бегущие поля. Показались горы, а рядом с ними блеснуло на солнце море. Дарина тоже прильнула к окну. Мимо прошлепал дед, посмотрел на девушек, улыбнулся…

– Свечи не входят в общий прайс. Нужно дополнительно оплатить тридцать тысяч, – шепнула она ему на ушко. – Вы оп-полоумели? – взвился Илюша. – За свечи т-тридцатку? – Ну да, сто человек, триста рублей свеча, – отчеканила она, покачивая розой на шляпке. – Да охренели, – сказал я, – они их оптом…

Три года назад Венди хватало одной работы — администратора в «Шератоне», и они жили в двухэтажном доме в центре. В одну случайную субботу она несла корзину с бельём вниз, к стиральной машине. Ковровая полоска на верхней ступеньке съехала под её каблуком, и падение с шести ступеней разорвало все связки…

И вот теперь, когда Панкратова наконец-то согласилась составить мне компанию, в этюднике лежал пакет с бутербродами и оставалось только тихонечко вылезти в сад через окно, трагическое происшествие испортило настроение, начисто лишив меня желания рисовать. Возможно, именно в эти минуты злодеи вершили…

Мак-Киннон кивнул и одним глотком допил свой чай. – Я ее видел только однажды. Приятная дама. – Он завертел чашку в больших ладонях и смотрел на нее, а не на меня. – И еще одного запальника я встречал. Молодой, лет двадцать пять. Начал он с поджогов пустых домов, как многие пироманы.…

– Все это суеверия северян! – снова возразил он, презрительно усмехаясь. Его ехидство вконец вывело меня из терпения, и я воскликнул в ярости: – Что ж, если хочешь, можешь считать это суевериями! (Он невольно отступил на шаг назад, рука его скользнула в карман пальто.) Мы, обитатели Северной Европы,…

Он расстался с половиной наличных и уединился с бутылкой в дальнем углу. Он мало что замечал вокруг себя, сосредоточенный на внутренней пульсации. Боль пульсировала, как живое существо, паразит, поселившийся в желудке. Багровый ритм. Шторм в асфальтовом море. Крики глубоководных рыб терзали его слух.…

Теперь нет обмана, но нет и тщеты. Я порой мечтаю снова оказаться в обстановке мелочного торга с судьбой, погрузиться в грошовые расчеты быта, сделаться пешкой в игре, на которую отпущено всего пять или шесть десятков лет. Все это холодные, как лед, мечты. В них нет ни грана подлинного чувства. Страсти…

— Он… этот… дразнил меня во сне своим голым задом. Своей мерзкой педерастической жопой! И не надо мне тут судом угрожать! За моральный ущерб мне положена компенсация! — Ну все, он меня достал! — Петр, Петр, держите себя в руках. — Да он мне за полгода все мозги отполировал своей жопой! Извинений…

И еще пообещал стригой, когда договор заключал: других стригоев не будет. Он один. Так и ему хорошо, и людям. А потому всех, у кого он кровь пил, он потом убивал, колом протыкал и голову отрезал, чтобы не встали. Но хоть много хорошего своим крестьянам сделал он, а боятся его в деревне. Шепчутся, страшные…

Участок Бюдро много лет пустовал, пока Джон Ньюолл снимал квартиру в Гейтс-Фоллсе и сколачивал себе состояние. Он был больше известен свирепостью по отношению к рабочим, чем мудрым управлением лесопилкой, которая была на грани разорения, когда он купил ее за бесценок в 1902 году. Рабочие прозвали его…

И в самом деле, как только наша повозка со скрипом вкатилась в ворота деревянного постоялого двора, доктор тут же выступил нам навстречу из тени огромного балкона. Он оказался худощавым высоким мужчиной; пенсне с квадратными стеклами плотно сидело на его тонком носу; на нем был широкий плащ, какие носят…

Помощник дернул его за рукав и протянул целую стопку прозрачных слайдов. Фавелл, внимательно просмотрев их, повернулся к молодому человеку. – Что скажете? – Скажу, что все это напоминает какой-то сон, – как бы извиняясь, промямлил помощник, пожимая плечами. – Именно так. – Фавелл жестом указал…

И тут начали эти освободители возвращаться. Битые-перебитые. Из добычи – редко кому удалось кошелек у сарацина стащить – и все. Израненные, без денег, злые. Я нескольких нанял, чтобы замок защищали – так они своих же близко не подпускали! И родственничек объявился. Какой-то то ли внучатый троюродный…

Мистер Баттеркап загоготал от удовольствия. – Уинджери точно не поспеет на поезд. Отлично! Телефонный звонок нарушил эту маленькую буржуазную радость. Дежурный с электростанции предупреждал об отключении тока в связи с окончанием сезона. – Но я–то еще тут! – заорал мистер Баттеркап. – Продолжайте…

На этом месте Яша привычно отключился, перестал слушать. Громкий равномерный зуд, перемещавшийся вместе с супругой (туда-сюда по комнате, дальше – в ванную, на кухню, снова в комнату), звучал почти успокаивающе – ничего не значащие слова-шелуха, лишенные смысла, лишенные сердцевины. Без малого пятнадцать…

Время для меня шло ужасно медленно. Со мной не было никого из моей семьи или дружеского круга, кто мог бы дать мне весточку о милой Элис. Неудобно делать упреки, но из ее родственников также ни один человек не удосужился уве­домить меня даже о ее здоровье. Полгода я блуждал по Европе, и, надо признаться…