А любить никто не хотел
Шрифт:
Подобные мысли всё чаще посещали Анну в последнее время и она гнала их прочь, всякий раз пытаясь отвлечься или, на худой конец, забыться сном. Но в этот раз, как она ни старалась, у неё не получалось так, как прежде. Что-то неясное, неопределённое тревожило Анну.
В халате и с обмотанной полотенцем мокрой головой, Анна вышла на балкон, с наслаждением вдохнула полной грудью нежную прохладу летней ночи, и впервые за весь день счастливо улыбнулась. Нет, определённо всё будет хорошо. И сегодняшняя гонка за ней, ей причудилась. Это от переутомления. А здравый смысл подсказывает, если за пять лет не нашли, то уже и не найдут. Главное, не отступать от правил, которые она сама когда-то придумала. Август ещё здесь поживёт, а к осени уедет дальше в Сибирь, и перезимует где-нибудь там, снова преподавая в какой-либо частной музшколе. Директора – хапуги особо не проверяют, кто она такая, откуда. Даже не спрашивают рекомендации с прошлых мест работы. Она же не просит высоких зарплат, а капиталистам это самое главное. Поменьше вложиться, побольше загрести. Ей же тех грошей на хлеб хватает и хорошо. Большего не надо. Выжить бы только.
Нехотя вернувшись в комнату, Анна взяла с журнального столика старый, советский ещё, атлас автомобильных дорог с неаккуратно вырванными страницами в нескольких местах, который однажды нашла брошенным и никому ненужным в иркутской общаге. Бегло пролистав толстую книгу в который уже раз за последние несколько лет, она остановилась на странице с городом Чита. Ну, что же, Чита – так Чита. От судьбы не уйдёшь. Анна самодовольно улыбнулась, – когда-то именно так она оказалась в Красноярске, потом в Абакане и Барнауле, затем в Омске. Теперь в Кемерово. Забавно.
Захлопнув атлас, Анна расстелила постель и легла, не снимая халат. Тихонько включила старенькое радио на стене. «Маяк» вновь, как и вчера, передавал симфонию Шостаковича, но это было славно. Музыка – единственное, что не предало её и чего никогда не предавала она.
Стало так легко, так нежно и тепло, что, закрывая уставшие за день глаза, женщина не сразу услышала, осторожный скрежет в дверном замке, а лишь второй или уже третий проворот ключа.
Вскочив на кровати, Анна сначала испуганно вжалась спиной в стену, внезапно ощутив, насколько та ледяная, и это столь жарким летом. Потом выключила радио и прислушалась. Да, так и есть, в её убежище кто-то лезет. И это определённо он – контролёр. Неотступно преследовавший её всюду с той же прытью, с которой и его жажда мести везде бежала за ним, он, всё-таки, нашёл её. Выследил проклятый. И сейчас убьёт её.
Захотелось закричать, чтобы уходил. А не уйдёт сам, так переполошенные в ночной час соседи, прогонят его, и у неё снова появится шанс, ускользнуть. Раствориться в многомиллионной огромной стране, которой отчего-то всю её историю не желают дать покоя. И опять в замке послышалось шебуршание.
Да, именно его она видела месяц назад в Омске, на выпускном концерте детей в музыкалке. Только она не поверила, что он может прийти с детьми, неоткуда им у него взяться. А Анна убедила себя, – гладко выбритый кавказец, улыбающийся тонкими красивыми губами во весь рот, всего лишь похож на контролёра. Её преследователь никогда не расставался с бородой, как и должно ваххабиту, и всюду был хмур, а там, во втором ряду кресел сидел обычный жизнерадостный человек. И, если бы, он не смотрел на неё так пристально, она не ушла бы с праздника столь скоро.
Передав ключи от съёмной однушки соседке и не предупредив хозяина квартиры, что съезжает, Анна помчалась на автовокзал, где не раздумывая, отдала таксисту ту сумму, которую он потребовал за провоз в другой регион. О том, что ехать вновь придётся через Новосибирск, она не подумала, а когда стояли в нескончаемых пробках этого каменного гиганта, убедила себя – здесь ей ничего не угрожает. Контролёра здесь больше нет, он остался в Омске и, досадуя на себя, уже снова ищет её, пребывая в жуткой ярости.
И, всё-таки, теперь, закончившимся уже вечером, её преследовал он. Контролёр. Больше попросту некому. А она, идиотка несусветная, только сейчас сообразила, таксист, так легко согласившийся на дальнюю поездку и привезший её в Кемерово, тоже был кавказцем. И глупо сомневаться, что именно через него контролёр столь быстро нашёл её в другом уже городе. У него везде свои люди, иначе он не был бы тем, кто есть. Ей ли не знать. И об этом говорило уже одно то, что пять лет назад к теракту в незнакомом, чужом Новосибирске, у них всё было готово меньше, чем за полнедели. И только излишняя самоуверенность да обнажённое тело Анны, которое так нравилось её мужу, беспощадно обманули тогда контролёра.
Но больше он промашки не допустит. Пока она жива, ему самому дальше никак нельзя. А потому нынче уже точно всё!
Заорать у не вышло. Огромный спазм беспощадно сдавил горло. И когда женщине, позабывшей обо всех внутренних засовах на входной двери, показалось, что убийца уже зашёл в комнату и она видит его чёрные, полные праведного гнева, глаза, шальной ветерок, играючи ворвался в комнату через балконную дверь и залихватски поманил за собой.
И, прыгая с балкона, Анна уже ни о чём не думала и ничего не боялась. Будь, как будет. И ей снова не было страшно. И никогда уже больше не будет.
И ещё, в самый последний момент, отчего-то подумалось, она же никогда не любила среды. Ещё школьницей и потом студенткой в такие дни обязательно опаздывала на занятия. Ни туда – ни сюда, да и, вообще, не ясно, куда, от этих скверных серединок. Так чему же теперь удивляться? Ей ещё при зачатии уготовано было сдохнуть в среду и не иначе.
Боли Анна не почувствовала. Мягкая, добрая, ласковая земля приняла её, как родную дочку и заботливо укрыла травинками лицо, словно хотела пощекотать, чтобы заставить жить дальше, но только Анна этого не желала и счастливо улыбнулась, когда в больших её красивых от редкого светло-серого цвета глазах померк свет тёплого летнего вечера.
Глава третья. Неприятности
– Ну, чего? Чего ты мне тут болтаешь башкой своей бестолковой, белёсой туды – сюды? – Ковалёв раздражённо посмотрел на игрушечную жизнерадостную собачонку на панели приборов.
Взглянув на себя в зеркало заднего вида, он остался недоволен пуще прежнего, когда час назад, проспав, подскочил с постели, словно боец первой недели службы при команде «Подъём»!
– Соглашаешься со мной? Нет? Осуждаешь, да? Типа, чего ещё можно было ждать при таком раскладе? Типа, она вон какая, а я вон какой. Так, да? Чего молчишь, псина? Молви слово хоть. Кивать головой я и сам могу, нетрудно. А вот сказать, да так чтобы враз до человека дошло…
Сидя за рулём «Мазды» – новой машины и, пожалуй, единственного, что осталось у него от прошлой жизни и оттого безмерно ему дорогого, Ковалёв влип в пробку, отчего сильно злился и не находил себе места.
– Хорош вчерашний сотрудник областного главка. В первый же день на новом месте опоздал на службу, а ведь когда-то других поучал дисциплине. Во, к тому же ещё и говорить сам с собой начал. Всё, дальше некуда.
В отчаянии Ковалёв с силой нажал на гудок. Пробка не шелохнулась. Лишь кто-то из соседей бибикнул в ответ.
– Дразнят, не иначе. Весь город уже знает, кто я такой. Как высоко сидел и как низко грохнулся, – И Николай издевательски щёлкнул пальцами по уже было замершей резиновой мордашке, будто ударил сам себя. – Да, всё, всё, угомонись ты уже. Не болтай, говорю, башкой своей тупой. У меня она такая же.
Ковалёв сделал погромче магнитолу, но вечно шутящий над жизненными неурядицами ведущий «Русского радио» в этот раз не спас. Не помогла и Слава, безнадёжно увещевавшая его, что он, Ковалёв, один такой весь из себя классный да прекрасный.