Чтение онлайн

приемлет меня бытие без конца и границ,

как нам речено,

скажи, разве в жизни нашей не смерть

и разве не в смерти мы обретаем жизнь

вопреки помышленьям твоим?

Раздираемый противоречиями, Григорий противополагает свою веру и свой опыт, красоту Образа и отражения Господня и мрак, замутняющий его. «В душе и в мире, о сколько борений, искажающих красоту Твоего божественного образа!» Назианзин всю жизнь был чувствителен до подавленности и глубоко переживал расщепление человеческой жизни между внутренним видением и действительностью, между возвышением души и вялостью плоти, между живостию духа и тягостию тела: сердце его было разверстой незаживающей раной.

Он ощущал — и описал нам — и порыв к нетленному блаженству, и непрочность земного, ускользающего от нас счастья. «Итак, ведаем сами и величие, и низость нашу, ибо мы вместе земные и небесные, тленные и бессмертные, наследники огня и света и порождения мрака, и дается нам по выбору нашему» (Проп., 14, 7).

Сильнее всего Григорий жаждал сближения с Богом, единения с Ним. И по мере сближения все яснее становилась непомерность разделяющего расстояния. «Ты зовешь, Ты призываешь, и я устремляюсь к Тебе», — и чем ближе сияние славы Божьей, тем мучительнее ощущение собственной немощи.

В поэзии его то и дело сквозит молитвенный, псалмопевческий настрой: он взыскует и страдает. Все события жизни Григория, вплоть до самых незначительных, обостряли его чувствительность, раздвигали воображение. В одном из константинопольских поучений он уподобил свое душевное смятение морской стихии.

Хрупкое здоровье к старости еще ухудшилось, и терзания стали неимоверными: жажда Богообщения и тяжкая немощь плоти усугубились возрастными хворями, бесовскими наваждениями, сознанием своей греховности. Однако старческое уныние неизменно преодолевалось озарением, христианским упованием. «Любовь пересиливает все», как сказала Жанна д'Арк на костре.

Поэзия Григория — не просто трагедия болезненной чувствительности, но драма совмещения жизни и веры. Поэзия была не ответвлением его жизни, а ее излиянием и разрешением, продолжала и дополняла его богословские умозрения. Для него, как и для Августина, богословие сливалось с молитвой, зреющей в глубинах жизненного опыта. Созерцание христианских таинств завершается великолепной поэтической строкой: «О пресвятая Троица, свод жизни моей». Его богословский путь — через очищение к возвышающему созерцанию; все пространство духовного поиска представлено в его поучениях и в его поэмах, и все это — история его собственной жизни. Совершенно очевидна органичность его богословия, где размышление неотделимо от очищения. Богословие для него — обнаружение священных тайн и божественной мудрости, целиком облекающих человеческую жизнь.

Не следует забывать, что этот поэт, подобно св. Иоанну Креста, — суровый аскет; что это богослов–мистик. Да, у него чувствительное, надорванное сердце; но когда вера под угрозой, когда оскверняются таинства, он несгибаем, и это женственное сердце оказывается тверже стали.

Редкий богослов был столь отчетливо последователен в вероучении. Греческая церковь обрела в нем свой голос. Проповеди его переписывали, иллюстрировали, украшали миниатюрами, подобно евангелиям. Некоторые рукописи представляют собой шедевры изобразительного искусства. В греческой литургии используются его проповеди и стихи. В греческих собраниях проповедей ему отводится то же место, что Августину на Западе. Из всех ораторов христианской древности он был самым популярным. Именно он, Назианзин, предстательствует за греческую церковь в росписи храма Санта Мария Антика, воздвигнутого на месте римского форума.

Этот противоречивый человек сумел совместить богопочитание и любовь к словесности; служа Единому, он служил и ей–и это в лоне Церкви, далеко не всегда благоволившей красноречию и поэзии. Для него не было пропасти между Богом и собственным творчеством, ибо в творчестве своем он обретал сопричастность Слову. В этом и есть тайна достигнутого им единства. Голос его вливается в общий хор творения вокруг Христа–зиждителя. Григорий неизменно остается самим собой, говорит ли он с людьми или с Богом.

Первая проповедь Григория, где он изъясняет жизнь христианина как уподобление земному пути Господа. Христианин — соучастник страстей, смерти и воскресения Христа.

Это объясняется на примере престарелого епископа Назианского, пожертвовавшего сыном, подобно Аврааму.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ [8]

Пора всепрощения

1. День воскресения, радостное начало! Возликуем и восславим праздник сей и обменяемся миротворным целованием. Назовем же братьями не только друзей, вспомогателей и сострадателей, но и врагов наших. В честь Воскресшего да простится все: забудем же обоюдные прегрешения. Я прощаю вам благое насилие, содеянное надо мною (оно лишь теперь сделалось мне во благо!); а вы, столь благотворно понуждавшие меня, простите и вы мне мою неохоту. Вы укоряли меня за это: но может статься. Богу менее угодна излишняя поспешность? Ибо некогда призыв Господень заставил колебаться и великого Моисея, и Иеремию; и тем радостнее Всевышнему было скорое послушание Аарона и Исайи. Лишь бы то и другое вдохновлялось благочестием! Одно — по немощи нашей; другое — от всемогущества Призвавшего нас.

Новое бытие

2. Тайна окутывала помазание мое. И под покровом тайны я пребывал доныне, пока не настало время вновь узреть самого себя. И в облачении тайны я снова предстал перед вами на восходе пресветлого дня, помогшего мне одолеть колебания и справиться со слабостью своей: и надеюсь, что Воскресший ныне посреди смертей обновит мне дух и соделает меня новым человеком, сопричислив к новому творению (к тем, которые от Бога родились), и стану я добрым работником и добрым хозяином, готовым умереть и восстать вместе с Христом.

Прежнее спасение

3. Накануне закололи агнца; и помазали от крови его на обоих косяках дверей; Египет оплакал первенцев своих, но нас, заслоненных чудным и страшным знамением, вышняя кара миновала, Губитель не посмел войти. И в сей день, очистившись, мы бежали из Египта, от фараона, жестокого владыки, и немилосердных прислужников его. Избавлены мы от тягот, от глиняного месива и кирпичей, и нет нам помехи праздновать, чтя Господа Бога нашего, день исхода из Египта, и не будем есть хлеба на прежней закваске злобы и неправедности, но опресноки чистоты и истины, и не будет в них бродила нечестия египетского.

Что отдать нам во приношение Господу?

4. Накануне я был распят со Христом; нынче — прославлен с Ним. Накануне я умер со Христом; нынче — ожил с Ним. Накануне я был погребен со Христом; нынче — восстал с Ним из гробницы. Принесем же драгоценнейшее наше в жертву Тому, Кто пострадал и воскрес ради нас. Не помышляете ли вы, что я говорю сейчас о золоте, серебре, узорчатых тканях, дорогих каменьях? Жалкие блага земные! Они затем лишь и возникают из праха, чтобы оказаться — вернее всего — во владении злодеев, рабов земных похотей, прислужников Князя мира сего.

Принесем же в жертву самих себя: дар драгоценнейший в глазах Господа и дражайший для нас. Почтим Его образ приношением, наипаче подобным Ему. Познаем же величие свое и нетленный прообраз свой, постигнем мощь тайны сей и смысл смерти Христовой.

5. Уподобимся же Христу, ибо Христос уподобился нам. Станем ради него как боги, ибо Он явился человеком ради нас. Он избрал Себе худшую часть, дабы даровать нам лучшую; Он соделался бедняком, дабы обогатить нас Своею бедностию; Он избрал жребий раба, дабы доставить нам свободу; Он принизился, дабы возвысить нас; Он подвергался искушениям, дабы мы над ними восторжествовали; он принял презрение, дабы мы покрылись славою. Он умер, дабы мы спаслись. Он восшел на небеса, дабы увлечь нас за Собою, нас, погрязших в пучине греха.