Чтение онлайн

— Как ты угадал?!

— Я же почти волшебник…

Тут Дионий снова крепко ухватил Энди за руку, мир вокруг нее полыхнул, она почувствовала, что куда-то падает, кружась. Вихри бушевали вокруг нее, нарастал тяжелый гул. И вдруг все пропало.

Они оказались сидящими на застеленной кровати в прохладной мансарде. Окна были распахнуты, и в них лезла густая крона любопытного каштана.

Дионий приложил палец к губам, призывая Энди молчать, и прошептал:

— Мы невидимы, сейчас будет громко…

И он кивнул в сторону дверного проема, в которым был виден кусочек кухни: синяя облупившаяся стена, старая газовая колонка, часть деревянного комода.

С лопающимся звоном что-то грохнуло, и по кухне заплясали фарфоровые осколки. Раз! И еще раз! Энди едва успевала ухватить взглядом белый проблеск летящего блюдца или чашки, а потом — крак! — и белые осколки, большие и мелкие с розовыми цветами и синими краями, начинали скакать по полу. Между бросками слышалось какое-то не то бульканье, не то всхлипыванье, и снова сверкала тарелка, летящая из одного конца кухни в другой.

— Что происходит? — испуганно прошептала Энди.

— Хм… — протянул Дионий, — семейной сценой это назвать нельзя. Для театрального действия нужен зритель, а мы на роль зрителей не годимся. Но Моргэйн бьет посуду, потому что она сердита на мужа. Она не понимает, чего он хочет, и боится, что он уйдет к другой женщине… Посуда, кстати, заканчивается.

И правда, как-то неуверенно свистнул стеклянный стакан, но не разбился, а грохнулся в груду осколков и, невредимый, откатился в сторону. Всхлипы стали чаще и громче. По полу покатился второй стакан, тоже целый. Так резко утихает летний град — вот только что он хотел изрешетить город, и уже последние ослабевшие градины бессильно шлепаются в траву.

В комнату быстрым шагом вошла большая черноволосая женщина в цветастом сарафане. Лицо ее было красным, глаза мокрыми, но она уже не плакала. Ни Диония, ни Энди, сидящих на кровати, она не замечала — просто остановилась посреди комнаты и смотрела куда-то невидящим взглядом.

— Смотри, — прошептал Дионий.

Внутри женщины как будто шла какая-то борьба, она шевелила губами, глядя в пустоту все тем же злым и несчастным взглядом. Потом глаза ее на мгновенье остекленели, она порывисто всхлипнула, и в тот же миг Дионий стремительно встал с кровати, в один шаг приблизился к женщине, схватил что-то над самым ее плечом и резко дернул на себя. Женщина покачнулась, сделала несколько неловких шагов назад, уперлась спиной в стену, и вдруг, еще раз всхлипнув, съехала на пол, рыдая.

А в руке у Диония осталось что-то наподобие легкой серо-желтой дымки с очертаниями тела. Он держал этот странный туман в неожиданно удлинившихся ногтях, и выражение на его лице было странным. Энди показалось, что черты его лица стали резкими и отталкивающими, но нет — показалось.

— Что это? И что с ней? — Энди не знала: то ли ей встать, то ли остаться сидеть. Ее словно ударило ощущение того, что произошло что-то страшное, и она задохнулась — как от холодной воды или бьющего в лицо ветра.

Дионий намеренно подчеркнуто разжал пальцы, и дымчатый силуэт рванулся к женщине.

— Это, девочка моя, то, во что надо верить, — голос и весь облик Диония сейчас казался невыносимо неприятным, — это душа. Это глупая и бессмысленная жертва, отданная добровольно.

— Верни… — Энди вскочила с кровати, — верните ей…

Дионий развел руками и только кивнул на женщину. Дымка вилась вокруг хозяйки, липла к ней, но вернуться не могла, словно натыкалась на преграду тела, отлетала на середину комнаты к Дионию и снова возвращалась к женщине. Потом душа рванулась вверх, прошла через потолок и исчезла, но через несколько секунд вернулась обратно и снова зависла, словно в недоумении.

— Видишь, — Дионий ткнул пальцем в туман, — серость. Такая же серость внутри большинства. Никчемные души, которые люди сами портят, уродуют, разбрасывают, теряют.

Душа в оцепенении висела рядом с Дионием — как желтое, расплывчатое никотиновое пятно.

Энди осторожно коснулась дымки. Ощущение было странным: и мокро, и пыльно. Женщина в углу скорчилась от ужасной внутренней боли и схватилась за грудь.

— Осторожно, — Дионий убрал руку Энди, — ты делаешь ей больно. Душа еще связана с телом.

— Я, — задохнулась Энди, — я делаю ей больно?! Это вы, вы! Вы забрали у нее душу!

— Я?! — Дионий неожиданно зарычал, глаза налились огнистой мглой, он как будто стал выше ростом и наклонился к Энди, оскалив зубы. — О нет! Это она пожелала вернуть любовь мужа, даже готова была душу свою продать! Сделка есть сделка!

Дымный пламень в глазах Диония потух, он отстранился от испуганной Энди и стал таким же, как раньше: легким, модным, надежным.

Потрясенная Энди стояла, бессильно опустив руки, глядя то на Диония, то на женщину, то на тревожно мерцающий силуэт.

— Так… вы вернете любовь мужа? — больше Энди ничего придумать не смогла.

Дионий усмехнулся:

— Сложно вернуть то, чего никогда не было, или то, что было всегда. Скажем так, все останется по-прежнему…

Перед глазами Энди все поплыло, и неожиданно она поняла, что вот-вот разрыдается.

— А как же душа?

— А душа, — Дионий щелкнул пальцами, и дымку словно снесло порывом ветра, — душа теперь принадлежит мне. Выгодно, но честно. Как говорят у вас: дают — бери…

— А бьют — беги, — неожиданно зло даже для самой себя сказала Энди.

— Да, — кивнул Дионий, — вот только бить нас некому… Почти некому. Хочешь попробовать?

Чувствуя комок в горле и страшное жжение в груди, Энди подняла руку. Она сама не знала, чего она хочет: ударить? защититься? Но горячие слезы были готовы хлынуть из глаз, а гадкое и страшное внутри не унималось, а это, этот… Энди не могла подобрать слов — он еще и усмехался. Хотелось отомстить. За что? — она и сама не понимала. Боль и обида.

Что-то горячее и мокрое скатилось по щеке, и вдруг это ощущение хлынуло в руку: горячее и мокрое. Вот-вот рыдание прорвется наружу, но на ладони уже расцветало озерцо огня, которое надо было только слепить…

Зло всхлипнув, Энди с силой швырнула в Диония то, что было в ладони.

Огонек, не пролетев и половины пути, задохнулся и потух.

Наступила звенящая тишина, но рыдать Энди уже не хотелось, ее охватила страшная усталость и непонятная горечь. А еще страх. Оттого, что такие страшные действия можно сделать настолько легко. Оттого, что ты можешь даже не знать, даже не заметить, когда это произойдет с тобой. Любое неаккуратно брошенное слово — и все… Кажется, что ничего не изменилось, но внутри тебя уже пустота.