Чтение онлайн

Кроме того, познакомившись с суровыми нравами милого детства, я стал задумываться о том, каково приходится Игорю в его детском саду. И начал присматриваться к окружающим его, обычным, растущим в холе и неге, детям. И обнаружил массу интересных моментов.

С того самого момента, как дети осознают себя некой отдельной единицей, они начинают отвоевывать свое место в человеческом обществе. В семье все границы между сферами влияния установлены давно и прочно; родители свято верят в то, что их ребенок — это некий прицепчик, который должен послушно и безропотно катиться за ними по дорогам жизни, и всегда последними замечают, что он уже вполне созрел для самостоятельного путешествия. Поэтому, следуя за родителями, поначалу дети старательно — хитря и выдумывая — виляют из стороны в сторону, раскачивая незыблемую, с точки зрения их родителей, связь, но окончательно отрываются они от нее всегда с боем, кровью и слезами взаимных обид. А до тех пор все их капризы, крики и необъяснимые истерики направлены лишь на привлечение внимания к самому факту их существования.

А вот когда они попадают в среду таких же, как они сами, новичков в общении, перед ними открывается девственная, нетронутая целина, на которой еще можно застолбить свой участок — желательно, пообширнее, чем соседский. Среди них вспыхивает невидимая невнимательному взгляду, но напряженная до предела золотая лихорадка — их сознание ежедневно перерабатывает невообразимое количество слов, взглядов, жестов, выражений лица и изменений тона и настроения, чтобы намыть драгоценные крупинки популярности, изредка добавляя им весу самородками особого внимания воспитательницы и выдающихся достижений родителей.

И если встречаются среди них те, кто вполне довольствуются своим крохотным кусочком земли, на котором они еще и предпочитают не жилу разрабатывать, а валяться в густой траве, наблюдая за облаками днем и за звездами ночью, то у трудолюбивых старателей они не могут вызвать ничего, кроме неприязни и раздражения. И временами желания отобрать у бездельника его участок — нечего потенциально богатым недрам оставаться невостребованными.

Если продолжить эту аналогию, то Дарина смогла превратить свой участок в некий островок отдохновения на лоне пышной природы, который вызывал невольное благоговение своей экзотической яркостью. И в который она время от времени допускала отдельных избранных — за отдельную плату тем же золотым песком популярности. А смежный с ним участок Игоря так и оставался в глазах окружающих его задним двором, который служит для хранения всякого вспомогательного инвентаря и орудий труда и покушаться на который никто не решается из боязни потерять право доступа в Даринин райский уголок.

Я пытался поделиться своими наблюдениями с Татьяной, но она всякий раз от меня отмахивалась. Как обычно. Даже прямая лесть не помогла — однажды я напомнил ей ее собственную прежнюю привычку держаться от людей подальше и спросил, почему такое же стремление Игоря вызывает в ней такое противодействие.

— Даже не сравнивай! — сердито встряхнула головой она. — Мне с людьми никогда скучно не было, мне просто было интереснее наблюдать за ними, чем разговаривать. Игорь же ведет себя так, словно все остальные дети недостойны его внимания. А ему, между прочим, все равно среди людей жить — ему нужно учиться и с умными, и с дураками общаться, и на ноги никому не наступать, и себя в обиду не давать. Чтобы эти ваши… исследователи не сделали вывода, что ему там… просто места нет. Рядом с нами, хоть под какой-то защитой, он не всегда будет оставаться, и с Дариной они совершенно не обязательно вечно неразлучными будут.

И однажды накликали-таки мы с ней. 19 декабря нам позвонил Тоша и коротко и сухо сообщил, что у него родилась дочь. Через пару дней из детского сада пропала Дарина — Тоша с Галей решили оставить ее дома до конца зимних каникул. Игорю мы объяснили, что видеосеансы придется отложить — у Дарины появилась маленькая сестра, и все у них дома сейчас очень заняты. Игорь с готовностью кивнул и даже отсутствие всей Тошиной компании на нашей обычной встрече после Нового Года пережил довольно спокойно.

Но в первый же вечер после возвращения в сад он встретил нас с Татьяной таким отсутствующим взглядом, словно никак не мог понять, кто мы такие. Его подавленность особенно ярко бросалась в глаза на фоне бурлящего оживления Дарины, у которой всю дорогу домой ни на минуту рот не закрывался — судя по всему, она задалась целью за те полчаса ознакомить нас со всеми подробностями первого месяца жизни своей Аленки. Тоша с трудом сдерживал горделивую улыбку, Игорь рассеянно смотрел в окно машины, мы с Татьяной обеспокоенно переглядывались.

После этого с каждым днем Игорь становился все мрачнее. Игривые ручейки его мыслей превратились в молчаливую черную реку, извивающуюся в тесном подземном лабиринте, в отдельных углах которого я выхватывал обрывки его воспоминаний — в которых Дарина неизменно командовала стайкой девочек, а Игорь сидел в одиночестве в самом дальнем от них углу. Надолго проникать в его сознание я просто не мог — уже через какие-нибудь пять минут на меня накатывал приступ удушливой клаустрофобии.

Я плюнул на все — на обиду на моего неблагодарного младшего соратника, на инстинктивную неприязнь к Дарине, на никуда не девшуюся опаску в отношении намерений наблюдателя — и сказал Татьяне, что пора нам мириться с Тошей и знакомиться с его девочкой. Забыл, с кем говорю. От тревоги за Игоря память напрочь отшибло.

Разумеется, Татьяна со мной не согласилась. Чтобы она за какую-нибудь идею ухватилась, нужно говорить, что я категорически против оной. Нужно было — сейчас с ней, к сожалению, ни один из старых методов не работает, опять нужно что-то новое изобретать. Зато, правда, опять не скучно — вот потому я и не отступлюсь от того, что задумал.

Она принялась горячо уверять меня, что, если уж так случилось, что Дарина сама отстранилась от Игоря, нам нужно вооружиться терпением и подождать, пока он переживет первый, самый болезненный период после разрыва. Вооружиться терпением нужно было, конечно, мне — чтобы к ней не приставать — сама она вдруг начала каждый вечер бомбардировать Игоря расспросами о том, во что любят играть другие дети и какие из этих игр нравятся больше всего ему.

Игорь вести такие разговоры отказывался, отделываясь как можно более короткими ответами.

— Ну, что ты сегодня делал? — спрашивала Татьяна.

— Рисовал, — отвечал он, не поднимая глаз от своей тарелки.

— А на улице? — не отставала она.

— Рисовал, — повторял он тем же тоном.

— Где же ты там рисовал? — недоумевала она.

— На снегу, — пожимал плечами он.

— А что же ты не играл с другими? — допытывалась она.

— Во что? — поднимал он на нее безжизненный взгляд.

— Ну, не знаю, в снежки, хотя бы, — предлагала она.

— Зачем? — спрашивал он с таким безразличием, что даже она терялась.

Не могу точно сказать, что сломило, в конце концов, ее оптимистичное упрямство. Скорее всего, два события объединились — по крайней мере, произошли они почти одновременно.

Однажды вечером Игорь вернулся домой более оживленным, и — не успели мы сесть за ужин — поинтересовался, как бы сделать так, чтобы у него появился брат или сестра. Мы с Татьяной ошеломленно переглянулись — после знакомства с наблюдателем вопрос о втором ребенке закрылся у нас сам собой. Уловив наше замешательство, Игорь продемонстрировал, что пребывание среди обычных человеческих детей и для него не прошло даром — внимательно глядя на Татьяну, он сообщил ей, что, если она хочет, чтобы он играл с другими детьми, то он бы предпочел играть с кем-то близким — и не только в саду, но и всю жизнь.

Татьяна ответила ему, что мы подумаем об этом, я же взмолился, чтобы он еще не узнал в этой классической фразе именно то, чем она является — вежливый, но категорический отказ.

Спустя пару дней Татьяне позвонила Света и прямо, без обиняков, в подробностях объяснила ей, как переживает Игорь отчуждение Дарины, и решительно велела ей немедленно прекращать это безобразие. Когда я говорил то же самое, она и ухом не вела, а вот после Светиных слов явно дрогнула и принялась нервно вышагивать по гостиной, взвешивая, по всей видимости, в уме все за и против своей, уже казалось бы, неизбежной капитуляции. Я молчал, чтобы мой робкий голос поддержки этой идеи не оказался основным аргументом против нее.