Ангелочек
Шрифт:
Оказавшись наверху, она постучала в дверь, распахнула ее и вошла. Раиса Григорьевна восседала за столом в платьице, расшитом малиновыми кленовыми листьями…
Она была не одна. Подле стола, в изрядно потертом уже кресле, находился исполнитель популярных лет пятнадцать назад ролей в кинофильмах о комсомольцах, посреди дебрей объясняющихся друг другу в любви, с честью выдерживающих испытания и красиво носящих сверкающие на солнце сапоги.
Они приезжали довольно часто, по линии известного Бюро, киногерои минувшего. Прием гостей был отработан в “Художке” до мелочей. Кидался клич, и кассирши, бухгалтерша, киномеханики, методист, уборщицы, художник, сантехник — короче, весь коллектив кинотеатра во главе с директором устраивал в складчину обед для приезжих. Выступив перед зрителями, деятели киноискусства, оказавшиеся в отрыве от домашнего очага, кушали первое и второе, десерт, пили чай, рассуждая, кто подлее и талантливей — Андрон Кончаловский либо его брат Никита Михалков…
Душка-комсомолец, ни капли не постаревший, в кожаном пиджаке, обжигаясь, пил чай из буфетного стакана с подстаканником, на котором было выдавлено изображение Кремля.
— Здравствуйте, — сказала малышка.
— Здравствуйте, — глядя на нее так, словно это не он, а она была знаменитость, откликнулся актер.
— Познакомьтесь, — окинув обоих проницательным взглядом, подала голос директор. — Это — Георгий Львович. А это, — она назвала имя малышки, добавив: — наш методист…
— Очень приятно, — красивым негромким голосом произнес Георгий Львович.
Вручив загремевшей браслетами Раисе Григорьевне испещренные машинописью листки, малышка вылетела из кабинета на розовом облаке.
* * *
Вскоре по местному беспроволочному телеграфу передали: “Низкошапский обалдел от малышки…”.
Была зима, и на стареньком “уазике” управления кинофикации методист моталась с делегацией из кинотеатра в кинотеатр. В “уазик” набивалось полно актеров и актрис. Большинство — пожилые, отягченные многими заботами люди, в поисках заработка забравшиеся в Сибирь. Выдыхая пар, они пошучивали, переговаривались, стараясь приободрить и разогреть друг друга перед предстоящим в тысячный раз лицедейством.
Обо всем забыв, малышка сидела рядом с Георгием Львовичем, упакованным в новенькую бежевую дубленку. Выходя из машины, он каждый раз подавал руку малышке.
А потом она сидела в зале кинотеатра, в первом ряду, и выходил к микрофону Низкошапский, зал награждал его бурными, гораздо более бурными, чем всех остальных, аплодисментами, зрители помнили его фильмы. Г.Л. рассказывал про то, как снимается лето зимой. Как однажды на съемках его понесла лошадь. Что сказала Любовь Орлова, в 1968 году летевшая с ним на самолете рейсом из Лениграда в Баку. И как в Чехословакии он произвел фурор своим сходством с Карелом Готтом.
Малышка вдруг замечала ворсинки от своей кроличьей шубки, прилипшие к вельветовым джинсам Георгия Львовича…
Покидая вместе с “отстрелявшимися” актерами зал, ловила на себе взгляды из публики. Всегда неожиданно Низкошапский оказывался рядом, касался плеча, что-то говорил, наклонясь к горящему уху. Рука об руку с кинозвездой, только что приковывавшей внимание зала, малышка шествовала между рядами рукоплещущих кресел…
* * *
Георгий Львович пригласил ее зайти в номер.
— Нет, нет, — отвечала малышка.
— Боитесь, что я затолкаю вас в чемодан, — пошутил актер, — и увезу в Москву?
Он прогуливался с малышкой по продуваемой ветрами иртышской набережной, полутемной, пустынной. Было уже часов одиннадцать.
Низкошапский говорил о том, что его карьера, в общем-то, не задалась. Что он, не самый плохой актер, по крайней мере, не из последних, оказался не нужен в современном кино. Такое бывает. Но на попечении у него престарелая мать и малолетний сын, которого он воспитывает один, после гибели жены шесть лет назад в автокатастрофе. И вот, приходится заниматься не самым почтенным делом…
— Но зрители вас так встречают! — возразила малышка.
Низкошапскому хотелось ответить, что зрители точно так же встретят любого, чью физиономию размером с дом двадцать раз покажут на экране, однако, внимательнее взглянув на малышку, сказал иное:
— Давайте, я вам руки погрею.
Стащив с малышки перчатки, он принялся дышать на ее пальцы.
— Георгий Львович, — прошептала малышка, чувствуя, что ее тащит неизвестным теченьем.
Он спросил, приближая к ней лицо:
— Что?..
Уперевшись в грудь Низкошапскому, малышка хихикнула:
— Сколько вы получаете за одно выступление?..
— Двадцать рублей, — по инерции придерживаясь принятого дружелюбно-доверительного тона, отвечал актер, вслед за тем подумав: “Да, глуповата”.
Но неправда! Глупой малышка никогда не была. Просто за весь день она почти ничего не ела. Ветер пробирался под шубку и, под черным маленьким платьем, костенил ее. Кроме того, слишком были напряжены шумом и соблазном минувшего дня малышкины нервы…
В такси, на котором Георгий Львович отправил ее домой, малышка дала волю слезам.
* * *
На следующий день вновь были поездки. И на следующий. Делегация стремилась охватить все городские кинотеатры.
Малышка занимала место в первом ряду, словно впервые узнавала о том, как снимают зимой лето, как лошадь понесла, а Любовь Орлова сказала кое-что, летя под облаками вот с этим моложавым уланским корнетом…
И погружалась душою в сон, замечая себя в квартире с окнами, откуда видны башни Кремля. Приложив руку к виску, она полулежит в кресле. Свободную ее руку сжимает в ладонях фрачный Георгий Львович.
— Дорогая, нездоровится? Может, тебе не стоит ехать?..
На пороге соседней комнаты появляется чистая, уютная старушка. Это престарелая мать Георгия Львовича. Она протягивает малышке нечто, вспыхивающее зеленым и желтым огнем.
— Сие колье я получила в наследство от матушки — петербургской дворянки… Носи его на здоровье!
Слабая улыбка трогает губы малышки. Она принимает подарок, встает, направляется через анфиладу комнат к зеркалу, мерцающему между двух зеленоватых, в черных прожилках, колонн.
Глядя на свое отраженье, с какой-то торжественностью надевает колье.
Мальчик, вылитый маленький лорд, останавливается подле нее.
— Ты моя самая красивая мама!
— Веди себя хорошо, — неловко потрепав мальчика по щеке (она не очень любит детей), произносит малышка, — покуда мы с папой будем на парти. Слушайся бабушку.
Малышка не знает, что еще добавить.
И вот она мчится по улице Горького в белой “Волге”, за рулем которой сидит ее муж, принятый чехословаками за Карела Готта.