Ангелочек
Шрифт:
* * *
По истечении третьих суток пребывания в О., расписавшись в ведомости, Георгий Львович получил причитающееся ему денежное вознаграждение. Сел с малышкой в такси. Они отправились к малышкиной знакомой.
Знакомая, ее звали Маша, конечно, была предупреждена о визите. Однако при виде прапорщика Белосельцева из фильма “Галоп”, задумчиво певшего под гитару, ахнула, протянула Белосельцеву-Низкошапскому руку, ахнула еще раз, когда гость руку ловко поцеловал, и, польщенная, слегка сбитая с толку, принялась хлопотать.
Ужин с разговорами продолжился часов до одиннадцати. Затем малышка и Маша, захватив грязные тарелки, удалились на кухню.
Десятилетний Машин сынишка, измазанный шоколадным кремом, таращился на телеэкран, где сновали фигурки хоккеистов.
Приятное возбуждение, с которым Низкошапский появился в этой квартире, прошло. Ему было жарко в лыжных шароварах, пододетых под джинсы.
Георгий Львович был частью Москвы, какова она есть. Желая поставить себя на равной ноге с этими шушукающимися на кухне провинциалками, он невольно принужден был лицедействовать. Теперь воспоминание о двух-трех выражениях, при помощи которых он, о, всего лишь слегка подретушировал свой образ, заставляло Низкошапского испытывать нравственные муки.
Вообще он был славный малый. Недурно рисовал маслом московские дворики, ощутимо передавая в своих картинах атмосферу шестидесятых, когда сам Георгий Львович был так юн и снимался одновременно в нескольких картинах, и все бурлило, и, казалось, вот-вот, там, за следующим поворотом, начнется новая удивительная жизнь!
Появилась Маша. Взяла полусонного сына за руку, что-то говоря ему, увела в прихожую. Минут через пять, в пальто, пуховом платке возникла на пороге.
— До свидания, — преувеличенно громко и весело заговорила она. — Спасибо, что зашли!.. Приятно было познакомиться!
— Мне тоже очень приятно, — по-снайперски попадая в Машин радушно-игривый тон, откликнулся Низкошапский.
Входная дверь захлопнулась, щелкнул замок.
“Черт, — запоздало подумалось актеру. — Куда она на ночь глядя? И потащила ребенка за собой…”
В комнату входит малышка. Вид сконфуженный.
— Я говорила ей! А Маша… Она к маме ночевать пошла.
Словно в пьесе, возникает неловкая пауза.
“Все-таки необыкновенно хороша”, — думает Низкошапский.
Он просит малышку присесть. Начинает легонько прижимать к губам ее пальчики.
“Может, это так и положено, — проносится в голове малышки. — А я… ничего не понимаю!”
— Георгий Львович, — совсем как недавно на набережной, шепчет она.
Низкошапский, человек деликатный, поняв состояние девушки, оставляет в покое ручки. Поставленным голосом негромко декламирует стихи Есенина, Киплинга, Шелли…
Малышка не особенно смыслит в поэзии. Но от жгучих, клокочущих строф, читаемых профессионалом, в ушах у нее начинает шуметь.
Покосившись на слушательницу, актер с неподдельною нежностью шепчет:
— Лапушка, — и целует малышку в губы.
В поцелуях, чтеньи стихов ночь пролетает незаметно.
* * *
Закрыв за актером дверь, малышка (правда, не отдавая себе в этом отчета) испытывает облегчение. Смотрит в зеркало. Лицо немножко осунувшееся, но поистине чудесны глаза! Сложив губы трубочкой, малышка издает чмокающий звук.
Направляется в ванную, и вдруг — какой-то укол… “А говорил, — неожиданно насмешливо думает она, — в чемодане в Москву увезу!” Ей становится досадно — нет, не за свои неосуществившиеся надежды, а за то, что, отправляясь на это свидание, тайком взяла Оленькин гарнитур: дьявольские гипюровые трусики и бюстгальтер.
Приняв душ, малышка простирнула бельишко, развесила его на батарее.
Зевая, голая, повыключала везде свет, юркнула в Машину кровать и, устроившись под одеялом в своей любимой позе на животе, с согнутой ногой, тотчас заснула.
* * *
На память о краткосрочном романе у нее остались несколько фотографий, которые сделал киномеханик, он же штатный фотограф. На этих снимках — Георгий Львович на фоне зрительного зала, в фойе, садящийся в “уазик”, перед микрофоном, над тарелкой с рассольником, оглянувшийся через плечо на малышку…
* * *
Вероятно, прогулочки в нейлоновых колготках посреди северной зимы дали о себе знать. Малышка узнала дорогу в женскую консультацию.
Здешние специалистки, осмотрев пациентку, объявили, что там у нее все создано для любви. Обладательнице подобного сокровища нужно как можно скорее замуж, а далее все болячки моментально пройдут!
Прописав кое-какие лекарства, докторши просили малышку их не забывать. И она не забывала.
Как-то раз, летом, она сидела на кушетке в коридоре консультации, ожидая приглашения в кабинет. Малышка несколько дней назад возвратилась из деревни. На побывке были сестра с мужем, их подросшая восьмилетняя дочь. Она ни на шаг не отходила от тети. Пристально разглядывала ее. Вдруг порывисто обнимала и шептала на ухо: “Я, когда вырасту, хочу быть на тебя похожа…”.
Офицерская чета наконец оставила Алжир. Леонтий сделался преподавателем в киевском танковом. Сестра — шила, вязала и, со своим незаконченным высшим, возилась с дошколятами в детском саду.
На привезенные из Алжира деньги супруги обставили квартиру и оделись-обулись. Затем собрались было приобрести большую машину, “Волгу”. Но, пересчитав деньги, увидели, что их хватит только на маленькую. И вот на “жигуленке” седьмой модели семейство прикатило из Киева.
Малышка выбрала из впечатлений отпуска, покуда сваленных как попало, то восхитительное, отчасти сиреневое, отчасти голубое платье, которое демонстрировала старшая сестра. Мысленно вновь рассматривая его в деталях, малышка думала: “Но почему, почему, скряга, ты не привезла подобного платья мне?!!”
— Извините…
Малышка поднимает глаза. Перед нею — женщина лет тридцати пяти. Великолепная фигура, смышленое лицо. В руках Нина, появившаяся в жизни малышки, держала плоскую сумочку и кипу каких-то медицинского происхождения бумажных листков.
Дальнейший монолог Нины можно опустить. Разумеется, она, исподволь наблюдавшая, была очарована.
Из женской консультации вышли вдвоем. Блестя редковатыми зубами, Нина продолжала что-то темпераментно говорить.
На губах у малышки то и дело появлялась одна из тех отчасти кретинских улыбочек, что особенно красили ее.
* * *
Нина являлась коренною уроженкою О. Появилась на свет в семье знатного слесаря и домохозяйки. Отец, при своих широких материальных возможностях, был вдобавок приверженец хмельного пития. Мать, безропотная и молчаливая по природе, рано сошла в могилу, сообщив дочери какую-то не то молдаванскую, не то греческую красоту.
К моменту, когда Нине исполнилось семнадцать, батюшка, выйдя на пенсию, стал уже практически ежедневно напиваться до положения риз. И деградировал столь стремительно, что, сняв штаны, бегал за дочерью вокруг стола, прокрадывался в ее альков в ночной тьме и ломился в душевую, когда красавица принимала водные процедуры… Жизнь с подобным родителем сделалась беспокойной.