Чтение онлайн

Мистер Левенштайн проговорил это весело, артистично, его ненавязчивые ужимки при этом никак не коробили, так что Теодора искренне рассмеялась. Нет, мистер Левенштайн определенно ей нравится! Во всяком случае, до сих пор он был безупречен в своих реакциях и в поведении.

И ей нравился его удивительный дом! Эти мягкие большие ковры с густым и глубоким ворсом… Они устилали весь дом. Нога тонула в них, заставляя ступать неспешно и испытывать при этом невероятное наслаждение. Наслаждением было и погрузиться затем в мягкую постель в спальне — словно ложишься в теплое пушистое облако и спишь в нем спокойно, без сновидений, будто всю ночь летаешь…

Но прежде чем она отошла ко сну, у нее состоялся серьезный разговор с хозяином дома.

— Ваш человек сказал мне, — осторожно заговорил с ней мистер Левенштайн, когда примерная дочь, проводив отца в отведенную ему спальню, вернулась в гостиную, — что, еще не получив письма из замка Хэвершем, вы подумывали продать одну из картин коллекции…

— Да, это так — но и не совсем так… Джим сказал вам чистую правду. Однако, видите ли, мистер Левенштайн… Картины не принадлежат отцу, — тихо и выбирая слова, ответила Теодора. — Они принадлежат Маунтсоррелю, но я была в крайнем отчаянии и думала, что нет другого способа спасти папе жизнь.

— О, мисс Теодора… Я вас понимаю. Но если бы вы написали мне и попросили бы меня приехать, я был бы у вас незамедлительно, и вашему отцу ничто бы не угрожало!

— Да, все верно, — согласно кивнула ему Теодора. — Вы всегда были очень добры, мистер Левенштайн. И спасибо вам за эти ваши слова. А что касается приглашения из Хэвершема, то оно для нас — снизошедшее с небес чудо. Решиться на продажу было очень мучительно. Письмо удержало меня от этого опрометчивого шага.

— Неверного шага, вы говорите? Но это помогло бы поддержать вашего отца в добром здравии… И впредь не следует доводить дела до такой крайности.

— Если бы только Филипп вернулся! — прошептала в ответ Теодора. — Я бы не чувствовала на себе такую ответственность. — На глаза ее навернулись слезы. — Иногда мне кажется, еще чуть-чуть, и я больше не выдержу… — Она прерывисто вздохнула, но это было больше похоже на всхлип.

— Я лишь однажды виделся с вашим братом, — деликатно продолжил мистер Левенштайн. — Он произвел на меня впечатление весьма любезного молодого человека. Не могу поверить, что он отказался бы пожертвовать какой-нибудь из картин, чтобы спасти своего отца.

— Да, разумеется, он не стал бы мешкать с продажей, — согласилась Теодора с торговцем. — Но я… Я не могу позволить себе распоряжаться не своей собственностью. И к тому же мне так дороги эти картины, они…

Она замолчала и снова вздохнула. Стоит ли говорить о том, что ясно и так? Торговцу легко говорить «продайте картину»! Слова «купить», «продать» для торговца самые употребительные из тех, что вылетают из его уст, а сама купля-продажа — часть его жизни, ее смысл и цель. Коллекция собиралась веками, мистер Левенштайн это прекрасно знает. Филиппу ее разорение показалось бы тоже предательством и бесчестьем. Человек, не принадлежащий семье, вряд ли способен это понять так, как чувствует она, Теодора, и как чувствовал бы Филипп, выбирая среди картин «жертву»…

— Если это снова случится, — проговорил тем временем мистер Левенштайн, положив конец внутреннему смятению Теодоры и прерывая возникшую в их диалоге паузу, — вы непременно должны тут же послать за мной. Я охотно приеду и проконсультирую вас, какую из ваших картин лучше продать по самой выгодной цене, что, несомненно, обеспечит вам безбедное существование на долгие годы.

О нет. Вот уж чего бы ей меньше всего хотелось, так это чтобы мистер Левенштайн приезжал в Маунтсоррель. Тогда отец неминуемо догадался бы, что происходит… Она благоразумно промолчала, с неопределенной улыбкой качнув головой. Ей не хотелось возвращаться к своим недавним раздирающим чувствам и обсуждать сейчас трудности, которые семейство понемногу преодолевало. Скорее всего, о продаже можно будет и вовсе забыть… Все идет пока хорошо и складывается на редкость удачно. Но благоразумная девушка не стала всего этого произносить вслух.

— Я очень вам благодарна, мистер Левенштайн, — с теплотой в голосе сказала она, — и знаю, что мы можем на вас положиться. Обещаю ни в коем случае не думать о том, чтобы предпринять что-либо самостоятельно в отношении… — на слово «продажа» у нее больше не поворачивался язык, — в отношении… нашей коллекции, не спросив вашего совета, не заручившись вашей поддержкой, — тихо и почти клятвенно завершила она этот нелегкий для себя словесный пассаж.

По лицу торговца было ясно, что сказано именно то, что он и хотел услышать. Что ж, его право… Хватит с нее того, что она уже связана тайным от отца займом. И этот долг ей предстоит выплатить.

Проснувшись утром, Теодора обнаружила, что ее дорожное платье вычищено и выглажено рукой опытной горничной, а на подносе в изящной чашечке подан китайский чай. Она с интересом взглянула на чашку. Севрский фарфор! Теодора опознала его сразу, по росписи — по характерной композиции из цветов и фруктов и по оригинальным краскам — «королевской синей» и «розовой помпадур». Цветы и фрукты — в золоченом обрамлении в виде растительных побегов. Это третий по значимости фарфор после мейсенского и венского. Теодора вздохнула, прогоняя с лица остатки ночного блаженства. Как же сложно и трудно жить, пребывая в безмерной гордости за обладание такими изумительными вещами! Но как же сладко осознавать, что можешь каждое утро начинать с того, что берешь в руки бесценную по красоте и исполнению вещь! «Ах, как ты, голубушка, податлива на всякую роскошь!» — честно побранила она себя за эту измену и торопливо соскочила с постели, чтобы одеться, прежде чем отправиться в отведенную отцу комнату и узнать, как он провел первую ночь вне дома.

— Я спал как ребенок, — радостно доложил Александр Колвин дочери, пока Джим помогал ему одеваться.

— Обещаю тебе одно, Теодора, — продолжал он, прокашлявшись. — Я не собираюсь покидать этот дом, пока не увижу сокровища Левенштайна. Всегда подозревал, что он приберегает самые лучшие картины для себя и покупает их по самым низким ценам! А теперь я в том убежден. Подумай сама: откуда в его доме вся эта роскошь — в таком количестве?

Теодора быстро оглянулась на дверь. Та, весьма кстати, была плотно закрыта. Было бы очень опасно, если бы их подслушали!

— Будь осторожен, папа! — взмолилась дочь. — Он может тебя услышать. А нам не надо, чтобы наш давний друг затаил в душе обиду на нас. Такие слова никому не приятны, а он был к нам очень добр.

— Добр… Добр… Да-да, разумеется! Добр… — с готовностью закивал Александр Колвин, поворачиваясь к Джиму спиной, чтобы тот удобно подал ему облачение — темно-малиновый фрак, счастливо вернувшийся к жизни из гардеробной утробы. — Но все же не будь настолько наивной, моя милая и ненаглядная! У тебя — верный глаз, когда ты видишь картину или же какой-то иной из предметов искусства. Так пускай внутреннее зрение не изменяет тебе и сейчас. Кто такой Левенштайн? Ну? Я тебя спрашиваю… Он просто добр? И это все? Нет, милочка… Копай глубже, не ошибешься. Левенштайн — отменный торговец и ростовщик. А в этой бешеной скачке нажива всегда в преобладающем положении над чем бы то ни было.

Теодора внимательно слушала, что говорил ей отец, и не могла отказать ему в справедливости. Но как же не хотелось верить, что отец так нелицеприятно прав! Впрочем, она и сама не могла избежать чувства, что, если бы за ними не стояла коллекция Маунтсорреля, возможно, мистер Левенштайн и не был бы к ним столь щедр и так уж феерически гостеприимен. Завтрак им был устроен такой, что, по мнению Теодоры, невозможно было съесть больше, чем десятую часть того, что выставлено на стол.

После завтрака ее отец сел в гостиной, а мистер Левенштайн стал приносить ему для просмотра картины, фарфор — посуду, вазы и статуэтки, книги, чтобы он мог после гастрономических изысков вкусить и наслаждения от вида предметов искусства и, как недвусмысленно читалось по выражению лица мистера Левенштайна, поразиться их ценности. Все они были как на подбор изумительны, а многие — уникальны, и Теодора тоже не могла оторвать глаз от бесценных экспонатов личной коллекции и громко выражала свой восторг, не отставая в том от отца.