Чтение онлайн

Капюшон постоянно съезжает мне на глаза. В очередной раз, поднимая его, я вижу своего старшего брата Барлэада. Он похож на отца – высок и статен, с короткими каштановыми волосами и холодными глазами. Его назвали медведем, а я – лиса. Барлэад самый старший из нас шестерых и, как будущего элисара, отец любит его сильней остальных. Мне он не нравится, хотя и не знает об этом.

Барлэад стоит вместе со своим ткачом среди занесенных снегом елей и смотрит на меня.

– Поторопись, лисичка. – Говорит он. – Иначе до заката не дойдем.

– Я устала. – Жалуюсь я, но продолжаю брести. – Мои ноги ноют, и грудь будто горит.

Барлэад делает несколько шагов мне на встречу, утягивая своего ткача, рыжеволосого юношу, вслед за собой. Брат улыбается мне и приседает на одно колено в снег.

– Садись на плечи, лисичка. Так быстрее будет.

Мне стыдно, что я не могу сама выполнить свою работу, но все же взбираюсь ему на шею. Когда он встает, я охаю и хватаюсь за его капюшон, чтобы не свалится. Барлэад берет за руку мою старуху, и мы вчетвером продолжаем путь. Всю дорогу он веселит меня, и мой смех звонко разносится по спящему еловому лесу.

Когда мы, наконец, приходим на место, Барлэад покидает меня, дети разбредаются в стороны. Те ткачи, что еще могут держаться за ветви, взбираются вместе с провожатыми на высокие деревья. Я со старухой усаживаюсь на поваленный ствол ели, и она тут же принимается судорожно дергать своими крючковатыми пальцами, будто сплетая полотно из невидимых нитей.

Я смотрю на нее. Ей, должно быть, не больше шестидесяти лет, но выглядит она на сто двадцать. Ее длинные серые волосы беспорядочно разбросаны по сгорбленным плечам, глаза, покрытые белесым туманом слепоты, бессмысленно смотрят куда-то вперед, а сморщенные старческие губы что-то беззвучно шепчут. Лицо старухи, покрытое паутиной глубоких морщин, безмятежно спокойно, но это ужасающее спокойствие.

– А что вы делаете? – Спрашиваю я, но старуха молчит. Мне кажется, что она просто не расслышала меня, и беру ее за руку, повторяя вопрос. Вдруг ее пальцы замирают. Она поворачивает свою голову с безликой восковой маской ко мне, и я сжимаюсь на своем месте от необъяснимого страх.

– Нити. – Скрежещет ее голос. – Сплетай.

В тот день я обещаю себе, что никогда не выпью и капли стаэфдэля, молочного вина или любого другого напитка, содержащего сок лионфрэи. В тот день в моем сердце селится тревога.

Спустя двадцать пять лет я вновь веду ткачей по зимнему лесу. Их около тридцати – мужчины и женщины, старики и дети, все одинаково слепы и безлики. Я связала их левые руки веревкой, чтобы довести всех разом. Ткачи бредут за мной, огибая покрытые снегом стволы деревьев и кустарники. Вдоль их цепочки бегает Намори, подталкивая головой то одного, то другого, чтобы они не запутались в веревке или не споткнулись.

Я уже чувствую запах пожара. Идти становится все труднее, и я жалею, что рядом нет моего брата. Наконец, я останавливаюсь. Мне кажется, что мы достаточно далеко ушли от Тэлисада. Я развязываю руки ткачам и по одному отвожу их в стороны, чтобы образовать из их иллюзий непроницаемую стену на пути темных эльфов. Пока я делаю это, Намори следит за оставшимися, не позволяя им разойтись. Некоторые из ткачей по привычке пытаются забраться на деревья. У немногих это получается.

Один за другим ткачи занимают свое место. Их пальцы начинают дергаться в безумных судорогах, пытаясь выхватить из ледяного воздуха несуществующие нити. Лес наполняется их шепотом. Я устало опускаюсь на покрытый инеем камень и чешу Намори за ухом, закапываясь руками в ее белоснежный мех. Волчица блаженно закатывает желтые глаза. Она уже стара. Я вижу, как тяжело дался ей переход по трясущемуся от частого дыхания розовому языку, высунувшемуся из ее пасти. Я люблюНамори. Она – мое ласковое напоминание о доме, жестокое и суровое, но при этом дарующее беззаботное чувство безопасности. И я знаю, что когда придут темные эльфы, лишь она одна сможет защитить меня.

Время тянется мучительно долго. Туманное солнце медленно скользит по серому небу, путаясь в паутине ветвей. Чтобы согреться я брожу по лесу, проверяя ткачей. Некоторые встают со своих мест, и мне приходится возвращать их обратно, порой даже выискивая их по следам на снегу. Вскоре я полностью выбиваюсь из сил. Меня начинает мучить голод, промерзшие конечности болят от любого движения. Я вновь сажусь на камень, обхватив себя руками. Намори ложится на мои ноги, чтобы отдать хоть немного тепла, но я все равно дрожу от холода и страха.

С каждым мгновением болезненного ожидания мой план кажется мне все нелепее. Я осознавала, что иду вместе с ткачами на смерть и примирилась с этим. Оплакивая своего мужа и павших с ним в бою воинов, я приняла собственное самопожертвование как посмертную плату народу, за который они сражались. Я боюсь боли и смерти, боюсь норгов, хотя никогда в жизни не видела их, и пламени, которое они принесут с собой. Но больше всего я боюсь, что моя гибель и гибель трех десятков ткачей окажется бессмысленной.

Как долго ткачи Норгвера смогли сдерживать темных эльфов, будучи под прикрытием умелых лучников? И как долго сможем сдерживать их мы, опираясь лишь на разум и зрение слабой элисаэри, охраняемой старой волчицей? Хватит ли этого времени, чтобы Эльвуад увел вердов к безопасным рубежам? Я шумно вдыхаю морозный воздух и пытаюсь расслабиться, чтобы унять дрожь. Уже ничего не изменить, но я обещаю себе сделать все, что в моих силах для спасения своих эльфов.

Ленивое солнце медленно блекнет, спускаясь к горизонту. Лес шелестит безумным шепотом ткачей. Я, все глубже погружаясь в свои скорбные мысли, кутаясь в накидку.Она уже не спасает от глодающего мою плоть холода. Намори дремлет, свернувшись вокруг моих ног, изредка фыркая от наполняющего воздух запаха гари. Вдруг она резко вскидывает голову. Ее уши слегка подрагивают, и через мгновение я тоже начинаю слышать голоса и лязг металла. Время пришло, норги здесь.

Меня накрывает колючей волной паники. Я быстро спрыгиваю с камня и прячусь за ним, Намори следует за мной. Вдалеке среди серых стволов деревьев я различаю силуэты норгов. Они все одеты в меха и закованы в черный металл, на головах высокие шлемы и мне кажется, что под ними у воинов нет лиц. Норги приближаются, их становится все больше. Они словно угольной волной обтекают деревья. С ними идут лошади, запряженные в повозки с полозьями, доверху груженные мертвыми животными и бочками.

Норги шумно переговариваются, гремят мечами на поясах. Иногда некоторые из них останавливаются, берут из повозки бочку и выливают на ствол дерева черную густую жидкость, которая мгновенно вспыхивает от поднесенного факела. Лес заливается дрожащим рыжим заревом пылающихветвей, порождающим беспокойные тени.К счастью иней и снег не позволяют пламени объять все насажденияполностью, и мне становится понятно, зачем норги жгут деревья. Не ненависть заставляет их делать это, а страх перед ткачами. Темные эльфы пытаются проредить лес, чтобы развеять мутные иллюзии и найти врага прежде, чем тот проникнет в их разум.

Моя дрожь усиливается, хотя я уже чувствую жар распространяющегося огня. В моей груди холодеет ужас. Я безумно боюсь темных эльфов, которые подходят все ближе. Они – темные безликие порождения проклятья их опального бога. На их руках несмываемые реки крови, их слух искажен вечными предсмертными криками, а в их черных провалах глаз отражается негасимое пламя, несущее боль и разрушения. И их сотни. Я вижу нескончаемые мрачные фигуры, мелькающие среди желтого огня и серой коры.

Как можно сражаться с такой злой мощью? Что мой народ мог противопоставить черной стали и пылающей ярости? Моя надежда сгорает вместе с некогда прекрасными дубами Сольмвера. Никто не спасется.