Чтение онлайн

–  Ах, капитан Мур, - с волнением воскликнул молодой священник, - вы избрали мало подходящий момент для знакомства с южными штатами. Вы сами можете убедиться, что представляет собой рабство в этой стране! Все мы сейчас превращены в рабов! Нигде в Америке, - ни у нас на Юге, ни в так называемых "свободных штатах", - не существует сейчас ни свободы слова, ни свободы печати, как нет ее ни в Риме, ни в Вене, ни в Варшаве. Впрочем, я уверен, что в этих городах люди свободны все-таки выражать свое мнение о рабстве в Америке; запрещены там только всякие споры о внутренней политике этих стран. Что ж, и у нас вы также имеете право порицать папизм или русское самодержавие. Но, бога ради, воздержитесь от всяких разговоров о рабстве. Где-нибудь в гостиной, где я не знал бы хорошо всех присутствующих, я счел бы неосторожным говорить то, что говорю сейчас: я и без того на весьма дурном счету. Недавно я отправил одному из моих друзей письмо, в котором, говоря о колонизации, цитировал Вашингтона, Джефферсона, [24] Патрика Генри и других известных всем и прославленных патриотов. Письмо это должно было появиться в печати в Ричмонде, но до выхода в свет было схвачено комитетом бдительности. Вынесенное комитетом решение гласило, что письмо подлежит сожжению, как призыв к бунту и мятежу.

–  Да что вы!
– воскликнул я.
– Тогда это злополучное письмо, вероятно, пылало на костре, огонь которого освещал площадь при моем въезде в город.

И я рассказал ему о приключениях, выпавших на мою долю в этом городе.

–  Ричмондским джентльменам, - произнес мистер Тельфер, - мало было сжечь мое письмо (мне кажется, кстати сказать, что они предпочли бы сжечь Вашингтона и Джефферсона). Они сообщили комитету бдительности нашего округа о том, что я человек подозрительный и что за мной нужно зорко следить. А эти милые господа, в свою очередь, не довольствуясь закрытием моей школы, взяли на себя труд руководить моим чтением. Несколько последних месяцев я получал по почте издающуюся в Нью-Йорке газету, носящую название "Освободитель". Если не ошибаюсь, это главный орган создавшегося недавно в Нью-Йорке союза аболиционистов. Высылали мне эту газету бесплатно, и читал я ее с большим интересом, стараясь глубже разобраться в целях, к которым стремятся эти люди. Но мои друзья или, вернее сказать, мои хозяева из комитета бдительности сочли такое чтение вредным и запретили мне читать подобные газеты. Вот вам образец той свободы, которая существует сейчас в Северной Каролине.

Слова эти, вопреки обычной сдержанности и спокойствию мистера Тельфера, были произнесены с некоторой горечью и даже с возмущением.

–  Мне хотелось бы, джентльмены, - сказал я, - разобраться, в чем состоит разница между колонизационистами, как наш почтенный друг мистер Тельфер, и аболиционистами на Севере, которым он приписывает вредное влияние в разрешении вопроса освобождения рабов. Разве у вас не одни и те же цели и не один и тот же враг?

–  Разница вполне ясна, - ответил мистер Тельфер.
– Но ваш вопрос не удивляет меня. С тех пор как началось общее возбуждение, нас склонны смешивать. Мятежниками и врагами на Юге стали теперь, как я заметил, считать всякого, выражающего сколько-нибудь отрицательное отношение к рабству. Мы, колонизационисты, считаем, что страдания, причиняемые рабством, ужасны и что интересы как белых, так и негров требуют, чтобы были приняты какие-то немедленные меры; но очень многие среди нас не допускают в то же время и мысли, чтобы две столь различные расы могли жить бок о бок на равной ноге. Пока негры находятся среди нас, говорят многие, не может быть иного положения: либо они должны оставаться нашими рабами, либо мы - стать их рабами. Вы будете уверять меня, - поспешил он вставить, видя, что я собираюсь протестовать, - что это предрассудок! Но что поделаешь, если предрассудок этот непреодолим? Наша идея колонизации принимает его в расчет. Освободив рабов, мы намерены удалить их из этой страны. Аболиционисты - те не заботятся о последствиях. Они говорят, что мы обязаны выполнить наш долг, а остальное предоставить воле божией. Это легко сказать, но, не позволяя себе порицать их цель, я считаю себя вправе осуждать их поведение. Вы на моем примере можете видеть, в какое положение они поставили всех южных рабовладельцев, даже наиболее доброжелательно относящихся к неграм. Боюсь, что единственным результатом их выступлений окажется лишь ухудшение в положении негров. Сорвутся все попытки, которые делаются для повышения морального и умственного развития рабов. Сорвется и наш план колонизации - единственный, имеющий на Юге хоть какие-нибудь шансы на успех.

Я слушал, с трудом скрывая свой гнев. Спорить было бесполезно. Так вот каковы были мысли человека, выдававшего себя за друга негров. "Жить с неграми бок о бок на равной ноге белые не могут"… Разве можно было спорить с человеком, для которого это было непреложной истиной?… Нет, тут нужны были совсем иные меры!…

Мистер Тельфер, раз коснувшись этой темы, имел обыкновение, не переводя дыхания и не останавливаясь, произносить длинные речи. Такова уж привычка церковнослужителя. Лучезарная улыбка давно погасла на его лице, и в глазах, еще недавно сияющих, вспыхивали какие-то неприятные огоньки. Разглагольствовал он долго.

Мистер Мэзон все время слушал, не прерывая его.

Когда мы остались одни, я спросил его, что он лично думает о колонизационном обществе, председателем которого был мистер Тельфер.

Мистер Мэзон ответил, что, по его мнению, эти общества приносят известную пользу: они поддерживают чувство недовольства, которое начинает зарождаться на Юге, и помогают привлечь внимание более широких слоев к страданиям рабов. Как это ни странно, но именно колонизационисты способствовали объединению тех самых аболиционистов, которые сейчас вызывают такой переполох. Вначале наиболее деятельные сторонники аболиционистов горячо поддерживали идею колонизации, но затем они поняли, что не имеет никакого смысла перебрасывать за океан и селить в необитаемой до сих пор местности свыше трех миллионов человек. Там, на территории предполагаемой колонии, оказался бы избыток рабочих рук, а в Америке они еще очень и очень могут пригодиться. Рабов, до их расселения в новой колонии, так или иначе все равно придется освободить, а раз так, то лучше уж сделать это на месте, чем везти их с большими затратами бог весть куда и лишать южные штаты - в угоду глупому предрассудку, сводящемуся к тому, что негры и белые не уживутся рядом, когда окажутся на равной ноге, - такой необходимой им рабочей силы. Вот именно эти мысли, а одновременно и убеждение в порочности самого института рабства положили начало созданию обществ аболиционистов, основная цель которых - лечить болезнь, прежде всего давая больному ясное представление об его болезни. В этом отношении результаты получились довольно удовлетворительные.

–  С тех пор, однако, - продолжал Мэзон, - как аболиционисты на Севере решились заявить, что все люди созданы свободными и наделены от рождения известными неотъемлемыми и незыблемыми правами, бедная американская богиня Свободы почувствовала себя под угрозой. Я не говорю о свободе негров, - они никогда ее не имели, - но о нашей свободе, о свободе хозяев и белых.

"Выдуманная опасность восстания рабов послужила предлогом для уничтожения всякой свободы - мыслей, слова, устного или письменного, если только они против системы рабства. Эти предполагаемые восстания рабов на самом деле просто способ испугать легковерных и глупых людей, попадающих на удочку всяких мошенников, разглагольствующих на эту тему. Подлые болтуны в глубине души прекрасно знают, что не рабы готовы взбунтоваться, а готова поднять свой голос совесть честных людей. Вот этому они бы и хотели помешать.

"Газета "Вашингтон Телеграф", этот ярый защитник рабства, не перестает кричать, что те, кто стоит за освобождение негров и утверждает, что содержание людей в рабстве - преступление, - что вот, мол, именно говорящие подобные вещи являются врагами свободы и гражданских прав.

"Колумбия Телескоп", газета, выходящая в Южной Каролине, идет еще дальше и требует, чтобы под страхом самого сурового наказания было запрещено говорить о воображаемых опасностях, которыми якобы чревата система рабства, столь глубоко укоренившаяся и имеющая все основания длиться вечно.

"Беспрерывный град ложных доказательств и софизмов, которыми защитники этой гнусной и преступной системы засыпают легковерных обывателей, частично оказывает желанное действие, запугивая людей, склонных благожелательно отнестись к рабам, и внушая им, что освобождение рабов принесет больше вреда, чем само рабство.

"Я уже не говорю о тех, которые вообще считают рабство благом не только для хозяина, который, освободившись от всяких низменных трудов, может с достоинством стоять на защите свободы и демократии, но и для раба, который, как говорят эти умники, обеспечен всем и живет без всяких забот.

"Все это - лживая романтика, пускаемая в ход теми, кто существует за счет творимых ими злоупотреблений и насилий. И все это, разумеется, очень скверная штука. Но борьба началась. Начали ее северяне, взывая к совести южан.

"В наших южных штатах институт рабства имеет очень крепкие корни; трудно даже и вообразить, на какой прочной основе он зиждется. А между тем он находится в самом резком противоречии со всеми принципами свободы и человеческого достоинства, о которых принято так громко вещать в остальной Америке (хотя нередко и там они на самом деле оказываются пустым звуком), а также и в Англии.

"Любопытно отметить, что в последнее время со всех сторон делаются попытки заставить и само федеральное правительство выступить на арену борьбы и принудить северные штаты к защите этой гнусной системы. Разве нам не пришлось стать свидетелями того, как Филадельфия требовала издания закона, ограничивающего свободу печати в этом вопросе? А ведь этому позорному примеру последовали Нью-Йорк и Бостон, эти города, потерявшие даже представление о совести и нравственном чувстве… Да, мистер Мур, борьба началась. И этой борьбе суждено решить вопрос, какой станет Америка будущего.

"И повторяю: не об одних только несчастных неграх здесь речь, но о нас самих! Станем ли мы игрушкой в руках людей без совести и веры? Будем ли мы лишены права писать, говорить и даже мыслить?

"Лично я предпочел бы родиться самым обездоленным негром, чем превратиться, невзирая на полученное мною воспитание, в какое-то подобие торговца невольниками и прозябать под неусыпным оком комитета бдительности нашего графства, состоящего из мошенников и полоумных".

–  Извините меня, - произнес я, обращаясь к мистеру Мэзону, - мне хотелось бы задать вам вопрос, который, может быть, покажется вам нескромным… Как могло случиться, что вы, человек с такими благородными взглядами, продолжаете оставаться рабовладельцем?