Чтение онлайн

Э-э-э-э… Нет, она, конечно же, не сравнивала Каденвер ни с морем, ни тем более с математикой, с ними, пожалуй, даже художественную метафору не сложить, но…

Секундочку. Если магия в человеческом понимании — дело человеческое и для людей… и Этельберт давно отучился сравнивать созданное людьми с созданным Архонтами… то…

— Получается, Архонты — не люди? — взмахнув рукой, она осторожно добавила: — Магистр Росс пытался спросить, но… ему толком не ответили.

А точнее, не ответили содержательно, пожелав быть чётче в формулировках и постскриптумом — счастья, что казалось насмешливым, беззастенчивым, ничем не прикрытым из-де-ва-тель-ством.

(И, помнится, Кестамори писал, что, хоть любопытство по долгу службы и одобряет, удовлетворять не намерен ничьё — а значит, зря она спросила, напрасно затеяла весь разговор; более того, не стоило, ох не стоило указывать на крайне опрометчивую двукратную обмолвку…).

Однако Этельберт снова хохотнул, затянулся и весело — с неожиданной лёгкостью — сказал:

— Да, знаменитое письмо Адриану Россу — его сильнейшество Кестамори был в своём репертуаре. Если в задаваемом вопросе обнаруживается, как он выражается, «ошибка в мышлении», он на неё указывает и на вопрос не отвечает — и его указания по-своему ценны и интересны, но могут вызвать… определённое раздражение, если нужен именно ответ.

Покачав головой, словно бы — да наверняка — вспомнив парочку подобных случаев, он продолжил:

— Стоит отметить, что в случае магистра Росса его сильнейшество, как обычно, был по-своему очень прав. Он мог просто ответить, что Архонты не считают себя людьми, но это вызвало бы вопрос почему, не так ли? Почему не считают, что, по их мнению, кардинально отличает их от нас — без договора об определениях и этот его ответ так же по сути не был бы ответом. И скорее всего был бы интерпретирован неверно: их сильнейшествам приписали бы высокомерие, которое им в действительности не свойственно, их политику невмешательства сочли бы следствием равнодушия и отчуждения — готов поспорить, что неверных выводов люди сделали бы множество. И не готов спорить — с его сильнейшеством Кестамори: если предметом поиска является истина, вопрос следует формулировать очень и очень тщательно.

Ну, положим, политика невмешательства Архонтов была достаточно избирательной, но зачем трогать тему старую, избитую и пройденную вдоль и поперёк десять тысяч раз.

Положим, можно было поставить под сомнение интерпретации Этельберта — его уверенность в том, что их сильнейшествам не свойственны высокомерие, равнодушие и отчуждение.

Положим, если человек искренне ищет истину, то, учитывая благородство побуждения, правильнее будет ему помочь, а не цепляться к не самым выверенным, «шероховатым» словам, разве не так?

«Положить» при желании получилось бы многое, однако он говорил — на удивление свободно и открыто рассуждал вслух о спрятанном от подавляющего большинства, и раз уж почему-то представился случай…

— А что по мнению Архонтов кардинально отличает их от людей?

Этельберт помолчал; не настороженно или угрожающе, а просто задумчиво — а затем развёл руками и с улыбкой ответил:

— Извини. Если бы я знал, то, пожалуй, не сказал бы и под Куполом Безмолвия, но это гипотетическое замечание: я не знаю, Иветта. Точно знаю, что не могущество — как неоднократно говорил его сильнейшество, «сколько человеку силы ни пихай, он останется человеком». И не возможность менять тело по своему усмотрению, в этом они тоже не видят ничего выдающегося. Разгадка кроется в мышлении — большего я сказать не могу. Некоторые знают — Приближённые, которых их сильнейшества по ведомым лишь им причинам рассматривают как возможных преемников: история его сильнейшества Иолана исключительна, обычно же принимающий Трон знает, на что соглашается, и пусть лишь теоретически, но готов к изменениям, которые последуют. Я в число потенциальных Архонтов не вхожу — чему, признаться, только рад.

И что ж. Во-первых, его легко было понять; а во-вторых, она и так — снова — узнала слишком многое, и если вспомнить «Восемь пар противоположностей», становилось ясно, что и этим знанием, если возникнет желание, поделиться не выйдет.

Адриан Росс, как и другие исследователи до него, разумеется, разговаривал с Приближёнными, вот только их показания расходились: кто-то явно напропалую лгал (и вряд ли со зла, скорее ради забавы), кто-то останавливался на полуправде, а кто-то, вероятно, рассказывал и правду чистейшую, но разобрать, что есть что, было затруднительно — и Этельберту Иветта была склонна верить, потому что при всей… специфичности чувства юмора, он выбрал бы молчание, а не остроумное враньё, да и зачем ему было её обманывать, а затем расписываться в неведении?

Зачем, ведь кто поверит ей? С чего бы вдруг её истории, реши она ею поделиться, становиться чем-то большим, чем очередной мелкой каплей в океане нестыковок и противоречий?

Некий Приближённый кому-то там сообщил, что хозяева Оплотов не считают себя людьми — некоторые его коллеги говорили то же самое, а другие совсем иное, и в общем итоге истина остаётся сокрытой…

От людей — но не от одного конкретного человека.

(Почему ты рассказываешь мне всё это? Я благодарна, конечно же, я рада и благодарна без меры — но почему?..).

— Ты когда-нибудь сожалел о том, что стал Приближённым?

Её язык, к сожалению, как обычно опережал разум, и этот вопрос был отвратительной платой за откровенность подлинно бесценную, однако он её интересовал — она солгала бы, если бы сказала: «Прости, забудь, нет, я не хотела спрашивать и не хочу знать».

Хотела. Осознавая, что приятного и правильного в её любопытстве мало — хотела.

(И отвечать, в конце концов, совершенно не обязательно.).

Но Этельберт затянулся в последний раз; воплотив намерение, уничтожил окурок, криво усмехнулся и — ответил:

— Да. Недавно. Но в действительности в моей беде было виновато не Приближение, — вздохнув, он продолжил: — Я не жалел прежде и не жалею теперь: я занимаюсь любимым делом и окружён необычными, крайне интересными людьми… и теми, кто себя таковыми не считает — со вторыми, как ни парадоксально, работать легче, чем с первыми. Прошло уже больше полувека, но Оплоты не перестают меня удивлять, а я люблю удивляться… Нет, я ни о чём не жалею.

Посмотрел он на неё до дрожи внимательно, когда добавил — пронзительно веско:

— Я надеюсь, что и ты ни о чём не пожалеешь.

И далеко не впервые она вляпывалась в эту берущуюся из ниоткуда, мрачную, гнетущую, липкую и совершенно лишнюю «надежду», вызывающую лишь раздражение, ведь…

Неделимый помилуй, да почему должна-то?

Откуда в них — не во всех, но в чересчур многих них — этот нелепый страх; с чего бы, ну с чего ей жалеть, например…

О Витторе: трогательной первой влюблённости, которая началась и закончилась — ещё в школе; они шагнули в позднюю юность, изменились, и потому разошлись, и даже тогда трагедией ощущалось только расставание, а со временем и оно превратилось в обычный этап жизни — неизбежный опыт и закономерный финал, приведший к новому расцвету, и никогда, ни на одно мгновение не желала она, чтобы черноглазого улыбчивого мальчика с ней во всё отдаляющемся и отдаляющемся прошлом не случилось.