Чтение онлайн

Сашенька. Как ты была прекрасна! Дорогой мой, милый человек, в этом мире нет ничего, ничего не существует, кроме твоего юного лица, такого знакомого, чуть повзрослевшего и ставшего еще красивее. Все в тебе – твои светлые легкие волосы, твоя ослепительная улыбка, затмевающая даже летнее солнце, твой ясный, чистый взгляд – все было такое до боли знакомое, такое родное, такое твое!.. Прекраснейшее видение, дай прикоснуться, дай только дотронуться до тебя, ощутить, осязать твое земное существование!

Прекраснейшая, еще более прекрасная в этом белом свадебном платье! Я никогда не забуду, как увидел тебя здесь, и снова и снова, как в замедленной съемке, будет видеться мне божественное движение твоей головы, когда я узнал в тебе тебя, и игривый прищур твоих глаз навсегда отпечатается в моей памяти неизгладимым, неискоренимым воспоминанием.

Я смотрел на тебя и понимал, что ты дороже мне всех на свете, что я рвусь к тебе всеми помыслами, всеми порывами моего крепкого молодого сердца, и готов прямо сейчас выпрыгнуть из машины и бежать к тебе, и кричать об этом, кричать на весь мир, кричать так, чтобы ты об этом услышала, чтобы снизошла до того, чтобы твой слух обратил внимание на мой жалкий писк.

А ты с другим, а ты выходишь замуж за другого!

Я слегка очнулся, придя в себя только когда Саши уже не было на площади, и лишь только солнечный лучик резвился на том месте, где она стояла, а я даже не мог однозначно указать направление, в котором она скрылась.

– Здравствуй, милый, – Люда запрыгнула на соседнее сидение, – Давно ждешь?

Я рассеянно чмокнул девушку и принялся крутить головой, безнадежно пытаясь отыскать глазами моего ангела.

– Ты что? – Люда положила мне руку на плечо, – Что ты там такое увидел?

– Нет, ничего… – дрожащей рукой я завел машину. У меня, наверное, был вид человека, которого только что разбудили, и он еще не понимает, что происходит вокруг.

– Болик, – сказала Люда.

Я достал еще одну сигарету.

– Опять курить? – Люда возмущенно нахмурилась, но я уже чиркал зажигалкой.

– Фу, – она обиженно отвернулась, но я ничего не сказал, и она скоро забыла про свою обиду и начала что-то рассказывать. Всю дорогу до дома она болтала про подругу, у которой она только что была (в любом возрасте девчонки есть девчонки!), но я не слышал. Мои мысли были заняты Сашей. Я ехал и думал о своем, с трудом следя за дорогой.

– Болик! Ты меня не слушаешь? – Люда обратила ко мне расстроенное лицо, – Что случилось?

Я не знал, что ответить. Мы подъехали к дому. Я молчал. Люда рассерженно выпрыгнула из машины, с силой захлопнув дверь. Я не спешил ее догонять. Мне улыбались веселые Сашкины глаза. Я ясно видел, как она присела подле маленького, едва проглянувшего на свет цветочка мать-и-мачехи, радостно и осторожно дотрагиваясь до его малюсеньких желтеньких лепестков своим нежным пальчиком.

– Смотри, Болик! Он похож на маленького милого цыпленка, правда?

И Люда тут была ни при чем.

Отныне Саша занимала все мои мысли. Что бы я ни делал, куда бы ни шел, я видел взгляд ее веселых светлых глаз. Веселых. Ей было весело, она смеялась надо мной. Она шаловливо смотрела на меня, чуть прищурившись – и отворачивалась, не найдя во мне ничего, достойного ее внимания. Я совершенно не понимал, что происходит со мной и как мне жить дальше. Я думал и никак не мог определить, какое отношение имеет белое платье сероглазой девчонки к моей жизни. Но на душе у меня было неспокойно, и я просто боялся признаться себе в том, что она нужна мне больше, чем все, что у меня было и будет. Я метался, не находя себе места, совершенно не в состоянии был держать себя спокойно, стал задумчив и рассеян, что крайне раздражало Люду. Я не мог ни на чем сосредоточиться, работа не клеилась, я отговаривался перед девушкой тем, что совершенно устал и переутомился. Она настаивала на том, чтобы мы позволили себе отдых и уехали куда-нибудь, но я уверенно мотал головой – это было совершенно не то, что мне сейчас было нужно. А что именно было нужно, я не знал, об этом мне и предстояло подумать, только сделать это нужно было в одиночестве.

Люда обижалась, но мне все-таки удалось уговорить ее отдохнуть самой и поехать в гости к бабушке, ссылаясь на загруженность и посему отсутствие возможности уделять ей должное внимание. Я говорил, что мне необходимо спокойно разобраться в своих рабочих делах, чем я не имел не малейшего желания ее нервировать. В конце концов, мне удалось отправить ее к родственнице – к сентябрю, несколько обиженно сложив вещи, она покинула меня на некоторое время. Я вздохнул с облегчением. Люда больше не была мне помехой в моих раздумьях, и у меня было несколько недель, чтобы трезво обдумать беспокоивший меня один-единственный вопрос: что делать?

Люда уехала, и сразу у меня в ушах стало тихо. Я остался наедине с серыми Сашкиными глазами.

Она так была мне нужна! Я кожей чувствовал ее тепло – и не мог избавиться от этого ощущения. Я вздрагивал оттого, что мне мерещилось ее неслышное дыхание, и я тревожно оглядывался, ежась от ее лукавого взгляда, а в ушах у меня звенел ее юный смех – громкий и заливистый – и некуда было деться от этого наваждения. Я вскакивал во сне от ощущения запаха ее волос, щекотавших мне ухо, пытаясь ухватиться за ее незримый образ, но она всегда ловко выскальзывала от меня, насмешливо поглядывая своими яркими глазами.

Я звал ее – она не приходила. Я сидел в своей тихой и пустой квартире, прислушиваясь, затаив дыхание и боясь пошевелиться, словно зверь, подстерегающий свою добычу, тщетно пытаясь различить чутким слухом звук ее шагов.

Что делать? Эта мысль беспрестанно вертелась в моей голове. И я выскакивал из дома, не в силах больше терпеть ее издевательского отсутствия, и не находил ничего лучшего, чем скитаться по улицам, всматриваясь в лица прохожих в надежде обнаружить ее милые черты.

По улицам проходило множество Саш. Они спешили куда-то, и целенаправленно бежали, и неспешно прогуливались, и раскрывали зонтики, пытаясь спрятаться от противного сырого дождя, и обходили лужи, зябко передергивая плечами, и переходили на другую сторону улицы, и посматривали вокруг, и шли, уставившись себе под ноги, и встречались с кем-то, и скрывались в незнакомых подъездах, и сворачивали на тротуар при виде моей машины, и шарахались от брызг, летевших из-под грязных колес. У меня голова шла кругом.

– Болик, – слышал я рядом с собой и вздрагивал от звука ее знакомого голоса, неожиданно прорезавшего тишину моего одиночества – вздрагивал и резко поворачивал голову – но на соседнем сидении машины никого не было.

Я сходил с ума.

Я не понимал, зачем мне все это надо, что происходит, но ясно осознавал, что не могу иначе.

Я даже не думал о том, чтобы ей позвонить, это казалось мне неразумным, ведь у нее есть другой, ведь она замужем, и я не решался это сделать, да и сохранился ли у меня номер ее телефона?

Я так и не мог придумать ничего, кроме как таскаться по улицам в беспрестанных поисках, но все было напрасно. Она словно в воду канула. Мир жил своей жизнью – спокойной и суетной, словно ее и не было на свете, хотя мне казалось противоестественным не ведать о ее существовании, ибо она – это самое чистое и совершенное, что возможно отыскать в этом мире.

Я не знал ни ее фамилии, ни домашнего адреса. Я ничего не знал. Я не понимал, зачем я делаю все это, но только капли холодного пронизывающего дождя, бившего в лобовое стекло моей машины, были мне ответом. Вперед! – что-то гнало меня, и я не мог не подчиниться этому зову.

Где-то рядом – я знал – смеются Сашкины глаза, но я никак не мог их найти.

Наконец, ведомый каким-то смутным воспоминанием, я заехал в ее пустой дворик. Напрягая память, я припоминал дом и даже подъезд, но этаж? Квартира?

Я остановился близ ее подъезда – вот здесь, вот здесь, взбежав по ступенькам, она помахала мне рукой! – и так началось новое время – время моего ожидания.

Каждое утро я подъезжал к ее дому и становился так, чтобы подъезд был в поле моего зрения, и сидел так до самого вечера. Внутрь заходить я не решался, да и в этом, наверное, не было смысла. Я не мог ничем заниматься, и я так и проводил целые дни, просиживая с раннего утра и до самого позднего вечера в унылом салоне машины, не спуская глаз с заветных ступенек. Я сидел в машине, курил и ждал, и размышлял о ней. Я не знал – может, меня уже выгнали с работы. Я ни разу не вспомнил о Люде. Но это все было неважно, я не мог ни о чем думать, кроме нее.

Ей было уже семнадцать лет. Боже мой, уже семнадцать! Как она повзрослела. В этом году она должна была закончить школу, и где она теперь учится – я не мог этого знать. Я не знал, где ее найти.

А ведь когда-то она была моей. Так странно. Неужели было это? Было, было! Было время, милая, когда ты меня любила, когда привязалась ко мне всем своим еще почти детским сердечком, когда я мог держать тебя в своих объятьях, не боясь, что ты исчезнешь, растворишься, когда ты улыбалась только мне… Да что об этом и говорить! Было, было, я помню. А я упустил тебя, я тебя потерял – сам, по своей воле, по глупости. Как я мог? Неужели это навсегда? Неужели теперь золотое кольцо навеки закрыло от меня путь к твоему сердцу, и я захотел этого сам? Безумный! Мне вздумалось тогда, словно ты моя игрушка, я и предположить не мог, какую боль мне это принесет. Я так бессовестно обижал тебя, так унижал! Захочешь ли ты теперь когда-либо меня видеть? Простишь ли ты меня когда-нибудь? Милая! Как мог я бездумно смотреть в твои глаза, в которых застыла отчаянная грусть, не думая о том, как тебе, должно быть, хотелось заплакать от обиды? Но ты не плакала, ты никогда не плакала при мне, потому что – знаю – обещала, что не заплачешь. Как мог я не задумываться о том, сколько раз горько плакала ты, когда я не вижу? Как мог я быть таким жестоким? Любимая, пусть каждая слезинка, упавшая с твоих ресниц, вечно причиняет мне боль, оставив незаживающую рану на моем нерадивом сердце, пусть слезы твои, высохнув, навсегда отпечатаются шрамами на моей искалеченной душе!

Я ждал тебя. Имел ли я право ждать, что ты придешь? Но я ждал тебя, каждый день, до глубокой ночи. Но все было бесполезно. Я не замечал, как пролетали дни, но на деревьях лишь желтели листья, а износившиеся дворники противным скрипом царапали стекло машины, напоминая жалко стонущего от боли животного, обессилевшего и сдавшегося, подчинившегося своей судьбе – а ты все не приходила.

Однажды, когда дождь лил особенно сильно, я отважился зайти в твой подъезд – не знаю зачем, все было заведомо бессмысленно. Я нерешительно поднялся по ступенькам, повторяя твои изящные движения, бережно хранящиеся в моем сердце, своими неуклюжими грузными перевалками. Следом за мной, видимо, все еще надеясь уцелеть после дождя, забежал щупленький мальчик лет девяти. Что-то дрогнуло в моем измученном сердце, и я нахмурился, что-то припоминая.

– Миша! – позвал я.

Я не знаю, почему я решил, что именно этот мальчишка – ее младший брат, ведь я никогда его не видел, был только наслышан о нем – в те минуты, когда я отвозил Сашу поближе к дому – но только я угадал, потому что паренек замер, вопросительно глядя на меня исподлобья серыми глазами.

– Привет, – постарался сказать я как можно дружелюбнее и протянул ему руку для пожатия, – А где Сашка? Она дома?

Мальчик по-прежнему глядел на меня недоверчиво.

– Она тут больше не живет, – буркнул он, – Саша вышла замуж, и они с Алешей переехали.

С Алешей! С Алешей! Это резануло мне слух так, что мне стало трудно дышать. С Алешей! Действительно, ведь у нее теперь есть муж, что же странного в том, что она теперь здесь не проживает? Почему я об этом не подумал? Я совсем потерял голову. Или, может, эта мысль приходила мне в голову, не могла не приходить, но просто я всеми силами пытался отогнать ее от себя, не в силах смириться с мыслью, что у нее есть другой, отчаянно цепляясь за невнятную и необоснованную надежду?

– А не подскажешь, куда? – сказал я и доброжелательно улыбнулся, но мальчик все еще смотрел угрюмо.

Я поспешно порылся в карманах и обрадовался, обнаружив там пару конфет. Я беспечно извлек их наружу.

– Миша, конфетку хочешь? Бери, вкусная.

Это подействовало, и ребенок, блеснув глазками, улыбнулся и взял сладости с моей огрубевшей ладони своей тонкой детской рукой.

(Как у нее… подумал я)

– Это совсем недалеко, в соседнем районе. А зачем тебе Саша?

Наболтать что-то было несложно, наивный ребенок (как она…) стал намного сговорчивее, и через десяток минут я уже подъезжал к ее новому дому. Найти его не составило мне труда, это оказалось действительно неподалеку.

На этот раз мне повезло больше – ждать не пришлось. Не успел я припарковать машину, как увидел Сашенькину светлую головку. Девушка бодро шагала по направлению к небольшому серому дому со старенькими обшарпанными стенами.

– Саша! – я резко выбежал из машины, хлопнув дверью, и бросился к ней. Я еще не знал, что я скажу, множество мыслей путалось в моей голове, но меня это не беспокоило – мне думалось, что сердце само найдет нужные слова.

– Саша! – я подбежал к ней, отчего девушка вздрогнула, и остановился, стараясь унять дрожь во всем теле, – Саша.

Ее светлые глаза расширились от удивления.

– Ой, Болик! Привет.

– Привет, – произнес я, отчего у меня все внутри перевернулось и замерло.

Привет… Мое сердце рвалось от нестерпимой, неописуемой нежности. Как много это значит – просто сказать человеку: привет.

Мы стояли друг напротив друга и просто глядели. Дождь слегка моросил, припорашивая ее легкие волосы и мои – взъерошенные. На ее тоненьком пальчике гордо блестело красивое золотое колечко. Пускай она была одета не в белое платье, а во вполне заурядную одежду, но все равно она была ангелом, самым прекрасным существом, которое способно открыться человеческому глазу – ангелом, спустившимся с неба и удостоившим меня своим взглядом. Я с трепетом смотрел в ее глаза, в надежде пытаясь увидеть в них что-нибудь, какой-нибудь знак, чтобы почувствовать, что ничего не прошло, ничего не забылось, что я нужен, что я любим… Но ее глаза молчали, она смотрела на меня спокойно, хоть и приветливо. Я смотрел и не мог увидеть ее прежнего, такого желанного восторга, которым она всегда светилась, и даже улыбка ее была едва различима, лишь уголки ее рта были слегка приподняты.

Что творилось в ее душе? Боль, гнев, грусть, презрение? Или все-таки рада была она меня видеть? Да как я мог это понять, если не мог разобрать даже того, что творилось в моей собственной душе.

– Как живешь? – спросил я Сашу и сам испугался звука своего голоса.

– У меня все прекрасно, – искренне ответила она, – А ты как?

– Хорошо.

Сколько мыслей моих рвалось сейчас наружу, сколько чувств переполняло мою непутевую душу! Я не могу без нее жить. Я дурак, я виноват, она злится на меня, и она права, права… Я, я… В голове все путалось и плыло. Я столько мечтал об этой встрече, столько раз видел в своих снах, а встретив, спрашиваю всего лишь: «Как жизнь?». Я ненормальный. Как жизнь… Все не то, все не то… Не это нужно… Нужно…

– Я люблю тебя.

– Что? – Саша удивилась еще больше. Было видно, что такого ответа она уж никак не ожидала.

– Я люблю тебя, – повторил я, – Люблю! Я ждал тебя. Я искал тебя. Я люблю, люблю тебя, Саша!

– Тш-ш… – она ласково перебила меня, – Болик, ты что? Мне тоже приятно тебя увидеть, но… Что ты?

Я молчал, повесив голову.

Она смотрела обеспокоено:

– Да что с тобой?

– Ничего, – ответил я, – Извини. Я хотел сказать… Извини за все. Иди. Тебя, наверное, ждут.

Ее не могут не ждать… Как не могут не любить.

Она взглянула на часы на хрупком изящном запястье:

– И в самом деле, пора. Алеша уже заждался. Как это мило – повидать тебя, – она улыбнулась чуть теплее, – Всего хорошего!

– Пока.

Сверкнув глазами, Саша скрылась в подъезде. Но не так, и не в том, и все было по-другому.

Я не знал, как жить. Все теперь было кончено. Впрочем, можно ли было ожидать, что все будет иначе? Я просто не хотел в это поверить. Я не хотел с этим смириться.

Я совсем забросил работу. Я расстался с приехавшей от бабушки Людой. Она плакала и не могла понять, что же случилось за то время, что ее не было в городе. Я не мог найти вразумительного объяснения. Я понимал, что так нельзя, что так не делается – быть вместе четыре года, чтобы потом вот так… Но я не мог по-другому. У меня просто не было ни на что сил.

Всхлипывая, Люда собрала вещи и ушла, а я остался один в полутемной квартире. Я постоянно курил и спал, а все остальное время находился в какой-то прострации. Я даже не мог ни о чем думать. Я слишком устал.

Бог знает, сколько времени я так провел – дни ли, недели? Я не мог сказать.

Изо дня в день я лежал на постели, безвольно свесив с нее руку – и молчал, и не было ни мыслей, ни воспоминаний, ни грез – и смотрел прямо перед собой. Сил шевелиться у меня не было. Пока однажды какая-то сила не подняла меня с кровати, и я вскочил, и, быстро схватив в охапку свою куртку, рванул к машине, и целенаправленно поехал к ней, механическими, бездушными движениями управляя машиной.

Бросив автомобиль, я распахнул убогенькую дверь затхлого подъезда, резко вбежал внутрь и нерешительно остановился на лестнице.

– Молодой человек, вы к кому? – я поднял глаза на лестничную клетку и увидел пожилую женщину с авоськами, которая копошилась перед дверью квартиры. Она смотрела на меня чуть испуганно.

– Я к Саше, – вежливо ответил я, – Могу я ее увидеть?

– К Шурочке? – взгляд ее потеплел при упоминании о ней, – Так ведь они же уехали.

– Куда? – я встрепенулся, – Когда?

– Да еще недели две назад. В Москву переехали.

– Зачем? – я не мог поверить услышанному, – Не может быть. Это какая-то ошибка! Зачем ей Москва?

– Вот именно, – недовольно проворчала бабуля, – Что Москва? Москва, Москва… Столица… Посбегали в столицу. А разве Петербург хуже?

– Не может быть! – я был в отчаянии.

– Да точно уехали, говорю тебе, – пожилая женщина разговорилась, – Шурочке вздумалось в Москве учиться, ну они с Алешей и убежали, он же для нее все сделает, всегда уступит. Парень-то хороший…

– Спасибо, – резко развернувшись, я побежал обратно к машине. Я уже знал, что делать. Забежав в первый попавшийся ларек, я купил какую-то шоколадную плиточку и поспешил вылавливать Мишку.

В скором времени я уже сидел в машине и курил, разглаживая на коленке смятую бумажку с адресом. Когда-то и она тоже… вот так… Дала мне листок с телефоном… И… выпрыгнула из моей машины…

Перед глазами все совсем закружилось. В горле пересохло. Одно я знал наверняка – я скоро ее увижу.

На землю падали багровые листья. Неужели в Москве их пряный цвет краше? Я прибегу к ней, я прилечу к ней из Питера, я найду ее и там, и буду кричать, и паду перед ней на колени, и обхвачу руками ее хрупкие ножки, и буду просить, буду отчаянно молить… И я буду просить ее мужа, парня с добродушной улыбкой, чтоб он отдал ее мне, вернул, ведь она моя, моя!

Саша! Ты слышишь, я люблю тебя!

Светлые глаза юного ангела насмешливо улыбались.

С ветки сорвался еще один багровый лист.

Опавшие листья лежали на земле. Некоторые еще держались на деревьях, но были уже совсем слабыми, и им хватило бы малейшего дуновения, чтобы упасть наземь, но ветра не было, а потому парк казался безмолвным, неестественно недвижным, почти безжизненным, но оттого еще более прекрасным, похожим на неизменный фотографический снимок, которого никогда не коснется ничто мерзкое, и никто не сможет его обезобразить.

Девушка остановилась, пораженная красотой, не могла не остановиться, поскольку невозможно было не восхититься до ошеломления этой прелестью божественного поцелуя, которым наградила природа это место – хотя она так старалась не обращать внимания на то, как здесь все прекрасно. Она старалась, но у нее не получалось и, начав любоваться природой, которая в этом месте словно была какая-то другая, пропитанная какой-то особой сакральностью, уже не могла остановиться. Два года она избегала ходить этой дорогой, но сегодня у нее не было выбора, обстоятельства вынудили ее поступить именно так – или она сама решила, что это случилось. Этот путь был самым коротким из тех, что шел к ее дому, а на улице было безумно холодно, отчего она так замерзла, что ей хотелось только одного – тепла, до такой степени, что ее не волновали какие-то давние воспоминания, и всем предрассудкам давно пора было уже положить конец. Но это только на первый взгляд. Теперь же она стояла, не в силах отвести глаз от знакомой полянки, и беспокоившее ее ощущение холода куда-то исчезло, потонув, растаяв в ее горячем жизненном сердце, сменившись тянущей печалью, сожалением о том, что все так получилось, постепенно перетекающим в знакомую тоску.

Девушка стояла и смотрела. Два года она не ходила этой тропой, а здесь ничего не изменилось. Сердце наполнилось каким-то смутным ожиданием. Парк молчал. Мир замер.

Она посмотрела на узкую, чуть заметную тропинку, скрывающуюся в кустах, окрашенных осенними красками, и ей казалось, что еще мгновенье – и оттуда появится молодой человек.

Но это, конечно, сон. Девушка закрыла глаза. Не может быть, чтобы это когда-то было. И тем более не возможно, что это еще случится. Она зажмурилась еще крепче. Кругом кружился снег. Ветер швырял его в глаза, и она опускала голову и жмурилась. Однако было не холодно, и снег быстро таял. По щекам стекала вода. Так близко, так явно. Но это не талый снег, это всего лишь дождь, пролившийся на безмолвный парк, но девушка не замечала этого. Болезненность этого воспоминания затмила ей глаза. Она подняла взгляд и увидела парня, пробирающегося к ней сквозь мокрый снег. Он подошел к ней и дотронулся губами до ее губ. В его волосах блестели снежинки, быстро превращающиеся в капельки воды. Она провела рукой по его голове и заглянула ему в глаза – карие, такие теплые, такие лучистые. Он осторожно обнял ее, и она прильнула к его груди, прикасаясь к такому знакомому и родному теплу. Не существовало больше ни ветра, ни мокрого снега.

Девушка открыла глаза. Перед ней была знакомая поляна, сплошь усыпанная осенними листьями. Пустая тропинка робко вилась среди кустов. Перед ней печальным безмолвием стоял пустой осенний парк.

Молодой человек пробирался по парку, осторожно ступая по жухлым осенним листьям, и оглядывался по сторонам. Он давно не ходил через этот парк, в этом для него не было никакой необходимости, но недавно ему приснился сон, ему приснился этот парк – впервые за два минувших года, и он запомнил этот сон, показавшийся ему неким волшебством, знамением, и, не с силах отказаться от появившегося в его душе жаркого порыва, сегодня он пошел домой именно этой дорогой.

Он не был здесь два года. Слишком больно становилось в его душе, слишком пусто, когда он представлял себе это место – такое же пустое и безмолвное, слишком болезненны были воспоминания, закрадывающиеся в его горячее трепыхающееся сердце, но не пойти этой дорогой он не мог, слишком явен был его сон, слишком отчаянно он призывал его своим прекрасным и горьким безмолвием, помнящим все, что было на самом деле два долгих тоскливых года назад – слишком явно и больно напомнил он ему то волшебное минувшее время, так явно, что ему казалось, словно и не было этих горьких тоскливых лет.

Ему снилось, что он шел по этому парку. Он шел, но только листья не лежали на его уже холодной земле, тут было другое: в воздухе летал, кружась и стремительно тая, первый теплый пушистый снег.

Он прошел по знакомой сырой парковой дорожке и замер подле густых порослей кустарника, скрывающего в себе едва видимую тропку – настолько неприметную, что мало кто знал о ней и редко кто ходил этой дорожкой.

Он стоял и смотрел на витую знакомую змейку, и теплый снег, тая, падал на его горячее лицо. Ступив на тропку, он чуть слышно пролез между ветвей густого кустарника и оказался на поляне – такой прекрасной, какой, казалось, не было больше нигде в целом мире, еще более прекрасной оттого, что здесь, посреди нее, стояла девушка, которая ждала его, глядя на эту тропинку, стояла и улыбалась – так чисто, так счастливо, ожидая его появления.

Но это все было в прошлом. С этих пор прошло уже два года. Два года на эту поляну падал и таял холодный снег, сходил и уступал место зеленой траве, покрывавшейся затем желтыми нетронутыми листьями, два года эта поляна ждала своих единственных преданных гостей, но так и не дожидалась – никто не приходил.

Это все было в прошлом. И это был всего лишь сон, всего лишь теплый, болезненный сон, всего лишь призыв одинокого молчащего парка, который ждал его, горько оплакивая то, что уже давно прошло. Он не таил для него сюрпризов. Сейчас он пролезет осторожно по этой давно нехоженой тропке среди ветвей пожелтевшего кустарника, пролезет и увидит перед собой эту поляну – а на ней никого не будет.

Девушка стояла на поляне, усыпанной мягким ковром из желтых листьев, таких призрачных и нереальных, напоминающих о том, что все когда-то может пройти и не вернуться никогда, обличаясь в одно лишь горькое тоскливое одиночество. Она стояла и смотрела на узкую, едва заметную тропинку, скрывающуюся в кустах, и слезы бежали по ее щекам.

На тропинке появился парень. Она стояла и смотрела на него с болью и отчаянием – но чудесное видение никуда не пропадало.

Он выбрался из кустов и вышел на поляну, и замер, увидев на ней девушку. Он стоял и смотрел в изумлении, не в силах шелохнуться, но это был не сон.

Он несмело подошел к ней и встал совсем близко, глядя ей в глаза своими глазами – карими, такими теплыми, такими лучистыми. В волосах его блестели капельки воды – такие, какие сейчас струились по ее порозовевшим щекам. Она провела рукой по его волосам и улыбнулась – так чисто, так счастливо, а он осторожно провел ладонью по ее мягкой щеке, вытирая соленые слезы.

– Ты опять опоздал, – сказала она, улыбаясь, – Как всегда.

– Извини меня, я виноват, – ответил он, улыбаясь ей тоже, – Как всегда. Но ты ведь ждала меня?

– Конечно же, я тебя ждала. А ты знал, что ты придешь сюда, а здесь буду я?

– Ну конечно же, знал.

Он дотронулся губами до ее губ и осторожно обнял ее, и она прильнула к его груди, прикасаясь к такому знакомому и родному теплу. Не существовало больше ни холодного ветра, ни промозглого осеннего дождя.

Вокруг безмолвно стоял парк. Опавшие листья лежали на земле. Казалось, все здесь было какое-то необыкновенное, все было пропитано какой-то особой сакральностью и, казалось, здесь никогда ничего не изменится, навеки замерев и оставшись необыкновенно прекрасным, словно это был не настоящий мир, а неизменный фотографический снимок, которого никогда не коснется ничто мерзкое, и никто не сможет его обезобразить.