Чтение онлайн

«Ох и трепло же ты!
– говорит Петька.
– То у вас тут фабрика, то наркомат, то Чека, то лагерь, не пойму ничего, голова трещит с голодухи».
– «Ад, Петька, есть место незнаемое, формы он не имеет, меняется аки хамелеон, каким его представишь, таким он тебе и будет. Ну да тебе это сложно, тебе нужны истины простые. Бытие определяет сознание, и всё тут».

Тут дым рассеялся, смотрит Петька, опять сидит он за столом в своей ячейке под портретом Карлы-Марлы, а против него - рабочий Чёртов. «Вот что, Петька, - говорит ему Чёртов, - надо мировую революцию спасать немедленно!» - «А как?» - «А вот как. Есть такая Черная книга, вроде она вашего "Капитала" будет. Прочтешь ту книгу, овладеешь ейной мудростью и будет тебе революция сразу и в мировом масштабе. Да вишь, хотят эту книгу захватить враги, так мы должны их упредить».
– «Темно изображаешь, рабочий Чёртов».
– «Да не Чёртов я, а черт натуральный. Пойми, дурачок. Предлагаю я тебе добыть для дела пролетариата Черную книгу. Добудешь книгу, прочтешь ее и будет тебе революция сразу и во всемирном масштабе. Это дело, Петька, научное и самим Карлой-Марлой предсказанное».
– «Брешешь ты всё».
– «Вот ей-богу, не вру! Какой мне смысл? Мне самому всемирная революция нужна. Вот уж покуролесим! Мы, черти, все революционеры от начала времен, ныне, присно и во веки веков! Мы против самого Бога бунтуем! В черном теле ходим, и мне даже странно такое от тебя слышать».
– «Лады, - соглашается Петька, - давай сюда свою книгу, посмотрю, что за вещь».
– «Книгу еще взять надо, а пока гони, Петька, заручительство, а то тебе помогать не буду. Души мне твоей не надо, нет ее у тебя, а вот сделай подлость, Петька: продай отца родного».
– «Чего ты мелешь?» - Петька злится. «Да вишь, батя твой, пока ты в пролетариях состоял, забогател совсем в своей деревне, кулаком прямо-таки стал: коровенку вторую завел, лишнюю овечек пару и мешок зерна про черный день припрятал. Оно конечно, работал твой батя от зари до зари, потом умывался, а все ж с пролетарской точки зрения кулак он и подлый богатей. Надо, Петька, непременно донести на него властям. Вот тебе бумага, тут и подписывай». Петька мнется. «Ну, что ж ты?
– черт спрашивает.
– А говорил, что для мировой революции ничего не пожалеешь, а, выходит, сам кулаков поощряешь?» - «Отец ведь...» - «Что ж, что отец, а коль он против беднейшего пролетариата и трудового крестьянства? Плохой ты комсомолист, Петька! Совсем ты гнилой интеллигент. Придется тебя разобрать на ячейке». И поднимается бес, чтобы уйти. «Лады, - говорит Петька, - давай, коли для мировой революции...»

После этого ведет бес Петьку к Сухаревой башне и туда же очкастого профессора доставляет...

Ну уж в другой раз, братцы. Нет, не просите, мочи нет. И рюмочкой не соблазните, ничего мне не надо, наплел я столько, что одно на уме - как бы поспокойнее уйти от греха. Разве что посошок принять... ну и другой... Ну уж ладно, задержусь немного, а уж вы меня, старого дурака, не выдавайте никоим образом!

Да... А уж полночь наступила, ветер, дождь хлещет - погода адова, и на улице в ту пору никого. Бес тут такого дождя-тумана напустил, что все завесой сокрылось, а Петька давай сухаревскую стену киркой долбить. Работают они, а черт над ними зонтик держит. Долб-долб - сначала дело худо шло, а потом вроде как покачнулась стена, Петька еще как махнет - тут гром страшный вдарил, потом говорили - в сухаревский громоотвод молния врезала, земля содрогнулась, стена разверзлась, и видят они - светится в ней яминка, а в той яминке книга лежит, золотом убранная. Петька было потянул к ней руки, а его как шарахнет, чуть не убило.

«Нет, - смеется бес, - тут нужны руки почище, а ты на родного отца донес. Берите-ка, почтенный профессор!» Профессор ту книгу взял, раскрыл ее, стал читать при свете фонаря и аж дрожит от радости: «Какой язык, - восхищается, - какая меткость, какая сочность!» А бес Петьку подталкивает: «Отбери у него книгу, у контры!»

«Отдавайте книгу!
– Петька говорит.
– Я стену киркой рубил, а вы ее только взяли».
– «Я ее только прочту, сниму копию и вам отдам».
– «Сейчас отдавай!» А бес нашептывает: «Для мировой революции ведь!»

Не отдает профессор, прижал книгу к груди, совсем ополоумел от находки, да как даст стречка! Петька за ним, киркой размахивает: «Отдай, не то убью!» Профессор кричит: «Ай-ай! Убивают!» Петька как махнет киркой, по счастью, сорвалась кирка, только плашмя задела, оглоушила профессора. Тот свалился, а Петька книгу хвать и дёру! Тяжелая книга, еле несет, а уж свистит милиция, орут: «Держи! Человека убили!» А возле башни всё кто-то черненький носится, мельтешит, стали хватать - оказался дым один. Это бес их вокруг пальца обвел, а Петька тем временем убег.

Бежит прямехонько в свою рабочую трущобу, в общежитие, а чего бежит и зачем эту книгу несет - сам не понимает, чует только, что горят на нем брызги чужой крови и жгут нестерпимо. Добегает до своей трущобы и видит: сидит на порожке мужичок, в зипуне и в лаптях, убогий такой, на дожде промокший. И узнал в нем Петька своего родного отца! «Здравствуй, сынок, - говорит мужичонко, - вот и свиделись».
– «Здравствуй, батя...» - говорит Петька оробело. «Чтой-то у тебя такое? Книга какая-то в золоте? Э-э, да у тебя руки в крови! Уж не убил ли кого?» - «Спасай, батя, погибаю!» - «Что ж ты, рассукин сын, наделал? Спервоначалу отца своего родного продал, разорил до нитки, а теперь чью-то невинную кровь пролил?» - «Я, - отвечает Петька, - всё для мировой революции делал!» - «Значит, для мировой революции ты своих родителей по миру пустил? Мать-то твоя, старушка, померла с горя, сестренка да братишки под окошками христарадничают, а меня, отца твоего, выслали вовсе по твоему иудиному доносу. А теперь, выходит, ты людей стал убивать да, вижу, Божьи церкви грабить? За всё предо мной ответишь! Худую траву - с поля вон! Завелся в семье ублюдок - порешу тебя собственными руками!»

Перекрестился мужик и достал из-за голенища сапожный острый нож. Только видит - кривляется возле кто-то мохнатенький и под руку подталкивает: «Ударь! Ударь!» Мужик был богомольный и врага понял, стал молитву читать: «Спаси, Господи! От греха уберег! Уходи, Иуда!» - сыну говорит и нож убрал. Тот стоит потерянный, потом как закричит: «Не надо мне ничего!» - книгу бросил и побежал куда глаза глядят.

Мужик ту книгу подобрал и пошел себе... А что дальше было, братцы мои, товарищи хорошие, убей Бог, не знаю. Вот и думайте и гадайте: покинула Черная книга Сухареву башню или назад вернулась? Вам-то самим как кажется? Сам-то я видел, да и вам говорил: профессор один очкастый, головой он поврежденный, с Канатчиковой, возле башни ходит да молоточком выстукивает, а где книга - места вспомнить не может. Вот ведь какие пирожки-оладушки. Ну да что толковать, поживем-увидим, еще не такие чудеса будут, помяните мое слово. Потому как жив бес московский и свое уступать не хочет. Ну а нам, людям грешным и мизерным, с бесом связываться вовсе несмысленно. А чую - рядом он и как бы беды не нанес. Так уж я пойду, друзья веселые, граждане московские... Ну разве что на дорожку. Спасибо вам, милые мои, люди добрые. Всем поклон. Спасибо за компанию. Счастливо оставаться.

О чём же рассказать вам сегодня, граждане-сударики? Опять про беса? Понравился, вишь, вам бес! Он и мне, признаюсь, как ни грешно, нравится - враг он наш, а ловок и презатейлив. Но сколь же мерзок! Вы послушайте только, что он вытворил.

Приходит наш бес к знаменитому одному нынешнему поэту-писателю. Принимает облик красавицы писаной, блудницы распрекрасной. «Я, - говорит, - ваша поклонница!» Поэт ручку к сердцу прикладывает, глазенки горят масляно: «Очень рад, очень рад!» Сажает гостью на диван, сам возле подсаживается, потчует ликерами-коньяками и винами всякими. Черт ни от чего не отказывается, потому как яд-алкоголь на него - никакого воздействия. Напился поэт, налакался, подбирается к гостье, обнимает ее, прижимает, руками свободу проявляет. Хочет грудь полапать, а черт ему кукиш в ладонь сунул, за коленку берет, а она мохнатая! Смотрит поэт: черта он обнимает, черт у него на коленях сидит! «Ну, - говорит поэт, - до чертей допился!» - «Еще не допился, - отвечает наш бес, - потому как я самый что ни на есть разнатуральный черт!»

Смотрит поэт, и правда: он самый, черненький, мохнатенький, с хвостом и рожками. «Фу ты черт, и правда - черт!» А бес наливает вино-коньяк в рюмки и предлагает: «Давай выпьем за дружбу!» Поэт соглашается: «Черт с тобой, давай, мне все равно, с кем пить, лишь бы пить». Выпили. «Я думаю, - бес говорит, - что тебе не надо доказывать, что я самый что ни на есть разнатуральный черт, потому как ты, человек, наделенный творческой фантазией и богатым воображением, сам в меня поверишь. Да и книги кое-какие ты читал, про доктора Фауста и распрекрасную Маргариту».
– «Охотно тебе верю, - говорит поэт, - только давай сочиняй что-нибудь поинтереснее. Я, - говорит, - вашего брага, чертей, знаю, и что вы посулить можете, тоже знаю. Посулить ты мне можешь, как Фаусту, вечную молодость. Так заранее заявляю тебе, что она мне ни к чему. Свою молодость я в дым пропил, баб перепробовал множество и вторично пропивать и с бабами вожжаться не имею удовольствия».
– «Отлично-хорошо, - это бес-то, - с умным человеком и потолковать приятно. А как насчет славы?» - «Что слава, жалкая заплата...» - «Знаю, знаю, - перебивает бес, - читал, а всё-таки если не так, временно, а вечно? Мы ведь, бесы, вечны и дела свои заключаем на вечность».

Призадумался поэт, а черт лукавый ну ему расписывать: «В классики выйдешь, собрание сочинений твоих издадут, детишки в школе твои стишки наизусть будут затверживать, твоим именем улицы будут называть, города переименовывать, пароходы по Волге-матушке побегут, ну и натурально - бронзовый монумент с трехэтажный дом».
– «А мне, - говорит, - может, наплевать на бронзы многопудье!» - «Позволь тебе не поверить, - этак ласково бес-то говорит, - нет такого человека, который бы не хотел оставить след в вечности».
– «Ладно, черт с тобой, чертом, уговорил! Значит, ты мне славу, а я тебе душу?» - «Уж это как водится. Поэтические души нам, чертям, очень как нужны, с вами, поэтами, не заскучаешь. Наши вы люди, не все, но многие от вас - наши».
– «Это точно, - гордится поэт.
– Я, может быть, просто в самом обыкновенном евангелии тринадцатый апостол!» - «Балда ты, дурачок, - бес-то смеется, - не бери не по чину. Тринадцатый апостол - сиречь антихрист, и его царствие впереди. Подумаем-ка лучше, на что ты способен и чем ты нашему бесовскому войску слуга. Умеешь ты плевать и лизать?» - «Это смотря в кого и смотря чего!» - ухмыляется поэт.
– «В кого прикажут - плевать, кто приказывает - тому ж... лизать».
– «Прямо так ходить и плевать?» - «Ну нет, конечно, фигурально, в письменной то есть форме».
– «Это, - отвечает поэт, - можно».
– «Значит, далеко ты пойдешь и многих благ сподобишься. Но для бронзового монумента этого мало-недостаточно».
– «Что же еще?» - «Ужли не знаешь? Вселяется такая тайная сила в человека, люди ее называют даром Божьим, ну а Божьим или бесовским, кто разберется?» - «Ах да, - говорит поэт, - разумеется, талант!» - «Ну а как у тебя насчет этого?» - «Говорят, есть!» - «А много ли?» - «Да кто его знает».
– «Вот то-то и оно. Тут уж без нас, бесов, никак не обойтись. Талант - это по нашей части. Для Бога-то блаженны нищие духом, а таланты Ему безразличны. Для нас - нет. Талант чаще всего к нам идет, так уж мир устроен. Да вот ведь какое дело: сами-то мы раздавать таланты не вольны, но помочь кое в чем можем. Главное тебе - решиться на усилие чрезвычайное. Говоря словами философа Ницше: встать по ту сторону добра и зла. А коллега твой, Достоевский Федор Михайлович, яснее выразился: дерзнуть на своеволие и преступить. Скажу прямо: кровь нужна. А вот для чего, расскажу.

Есть такая Черная книга, а в ней все тайны и власть над миром. Добудешь ее, скажем, ты, поэт, и сразу великим станешь и монумента сподобишься. Но вот беда, взять ее могут только чистые руки, а ты какой уж там чистый - пьяница да блудник. Но есть для тебя выход - кровью пожертвовать своей, узнал я, кровь с книги заклятие снимает».
– «А много ли крови?» - «Всю до последней капельки».
– «Так этак я того...» - улыбается поэт и пальцем вверх показывает. «Зачем же туда, - серьезно отвечает бес, - туда!» - и пальцем вниз сует. «Нет, - содрогается поэт, - мне это что-то не подходит!» - «А душу-то свою ты согласен мне отдать?» - «Согласен, так ведь это когда...» - «А мы о сроках не сговаривались. Почему бы не сегодня, не сей момент?» - «Очень уж страшно», - говорит поэт и ежится. «А ты что ж думаешь, всемирная слава, она трусостью достается?» - «Да нет... но уж как-то сразу ты...» - «Иначе нельзя, не то к другому поэту пойду, мало ль вас!
– бес-то пугает.
– Да ты подумай, чего проще! Чик - и готово! Зато какие похороны тебе закатят - залюбуешься! Речи будут притворные говорить, лживые слезы лить, скажут: недооценили, недоглядели... а потом, как я предсказал, не пройдет и тридцати лет, как памятник поставят - его бы и раньше можно, да бронза - металл ноне дефицитный. Во как!» - «Эх, - говорит поэт, - прощай моя раззабубенная головушка!» - «Оно, - поощряет его бес, - у вас, у поэтов, даже модно ноне самоубийствовать. А для храбрости хвати-ка вина-коньяку!» - «Эх, - говорит поэт, - черт с тобой, жисть моя распропащая, выпьем, черт проклятый, на брудершафт!»

Ох, братцы, совсем я заврался и что дальше врать - не знаю. Уж не осудите, пойду-ка подобру-поздорову, в другой уж раз... Стопочку для прояснения мозгов? Хм... разве что... Выпьем вина - прибудет ума. И кто ее, такую гадость, выдумал? Бес, не иначе. И как ее партейные пьют, уму непостижимо! Ну, с Богом!

И вот, братцы мои, государи-граждане милостивые, радуется, веселится бес - ему бы только найти душу растленную, толкнуть ее на страшный грех, а там уж - книга его, а с книгой вместе вся полнота власти и зло невиданное. Просто это сказать, да непросто сделать и даже бесу затруднительно, потому - заклята та книга и взять ее могут только чистые руки, а чтоб она к черту в лапы попала, для этого надо, чтоб кровь праведная пролилась, тогда только заклятие спадет и бесу унесть ее можно, а так - ни-ни! И вот, почему не знаю, - не злодей отпетый ему для такого дела нужен, таких-то блатных-уголовных в Москве пруд пруди, а чтоб был ни тать, ни убивец, а все ж грешник величайший, и чтоб стал он татем и убивцем. Для того-то и искал он душу растленную и нашел такого поэта-писателя.