Чтение онлайн

Да... чмокнул черт его, поэта, в уста, поэта тут же наизнанку вывернуло от смрадного бесовского дыхания, но выпил он всё же вина-коньяку и очухался. «Люблю тебя, - бес-то говорит, - отчаянный ты человек и сорви-головушка, да я тебе еще не всё условие сказал. Себя-то ты убьешь, да этого мало, это не дело, а полдела, ты еще и человека невинного убьешь».
– «Пошел ты в ад!
– поэт кричит, - мало тебе меня одного! Убирайся, не то тебя перекрещу!» - «Не боюсь, потому как ты нехристь. А кровь пролить невинную тебе придется, да и что тебе стоит? Вспомни-ка, сколько людей невинную кровь лили и за то вышли в большие герои и монументов сподобились? Не бойся - никто не узнает, я концы спрячу, а совесть тебя мучить не будет, потому как после этого ты сам с собой расправишься».
– «Ну и подлец ты!
– говорит поэт.
– Много видел я на свете подлецов, но таких - в первый раз».
– «И немудрено, - не смущается бес, - на то я и есмь дух зла. Но напрасно полагаешь, что я предел, есть среди вас куда нашего брата похужей, ну да это погудка иная, давай дело делать».
– «Какое дело?!» - «Вооружайся на двойное смертоубийство».
– «Пошел ты к черту!
– кричит поэт, - убирайся вон!» - «А как же слава всемирная и вечная?» - «Ну ее к черту!» - «Так ведь черт-то я, тут, куда ж ее кинешь? А дело-то простое: чик!
– и готово. Хошь, ножом вдарь, хошь револьвером пальни».
– «Да кого, кого?!» - «А первого, кого на улице встретишь».
– «Нет! Я - поэт, а не убийца!» - «Что за чушь! Ваши же теории говорят, что каждый человек в потенции убийца. Знаешь, даже такая теория есть: не убийца, а убитый виноват! Про Каина и Авеля вспомни? Или про Моцарта и Сальери».
– «Уходи!» - кричит поэт. «А вот не уйду!» - «Ах, не уйдешь?!» Шварк в него бутылкой! Пролетела бутылка через чертову башку, как сквозь дым, и об стенку - на кусочки. Выхватывает из стола пистолет-револьвер - бух! бух! Черт те пули лапкой поймал и поэту предъявляет: «Ну, теперь ты понял, что я настоящий черт?» - «Теперь понял», - говорит поэт и хочет пистолет-револьвер к виску приставить. «Погоди, - останавливает бес, - еще не время, совсем немного потерпи».
– «Как ты мне всю душу испакостил!» - говорит поэт. «Выпей-ка ты напоследок нашего адского зелья, я этот напиток незримо всем самоубийцам подношу».
– «Давай, черт с тобой!»

Достал черт откуда-то пузатую заплесневелую бутылку, помочился в нее для поэта незримо и наливает в бокал - пей! Выпил поэт, чуть не задохнулся от гнуси адской. «Как себя теперь чувствуешь?» - «Злость во мне дикая. Убить мне кого-то хочется, все равно кого».
– «Ну коли так - действуй!» Схватил поэт пистолет-револьвер и выбежал на улицу...

Нет, братцы, не невольте, в другой уж раз доскажу, право слово, устал я, притомился, сил нет... уж коли рюмочкой подкрепиться, да и то не знаю, что выйдет... Полегчало маленько... что Христос босыми ногами по душе ступил... Поплывем с Божьей помощью дальше.

Выскакивает поэт на улицу - а ночь глухая, темень хоть глаз коли, дождь так и хлещет - и видит: стоит под фонарем детиночка, ребеночек малый, мокрый, бедняжечка, до нитки, трясется, сам бледненький, глазенки круглые, испуганные, плачет, сиротинушка. Поэт забыл сразу зачем выскочил, про пистолет-револьвер, пиджак скинул, ребеночка накрыл и домой принес. «Ну что ж ты?» - бес его встречает. «Ребеночек вот, промок, иззяб...» - «Так я ж тебе сказал: первого встречного, а ребеночек-то кто, али не первый твой встречный?» - «Вон!
– кричит поэт.
– Не надо мне от тебя ничего, не надо мне никакой славы, а хочу я больше славы хоть раз в жизни сделать доброе дело!» - «Отменно-замечательно!
– бес-то.
– А ты посмотри, кого принес». Смотрит поэт: щенок в его пиджаке завернут! Да странный какой-то щенок: начал он вдруг расти, раздуваться, с большую собаку вырос, с теленка, глаза ярым огнем горят, шерсть дыбом, сам черный - как бросится на поэта, как начнет его рвать-кусать! Поэт из пистолета-револьвера - бах! бах!
– и упала собака. Только смотрит он - вместо собаки ребеночек лежит убитый! Поэт от страха-ужаса чувств и лишился.

Очнулся - черт ему виски трет. «Бедняжечка, - это бес-то, - как же ты так? Всё это тебе примерещилось: никакого ребеночка и собаки не было, это я мечтаниями бесовскими навел, чтобы тебя испытать».
– «Долго ль ты меня еще мучать будешь?» - «Совсем немного осталось. Теперь тебе легче будет, потому как я тебя к злодейству приуготовил».
– «Сил нет, - молит поэт, - тебя терпеть, мне самоубийствовать хочется, поскорее руки на себя наложить».
– «Уж не беспокойся, - успокаивает бес, - сделаешь это в самом лучшем виде, а пока ступай смело. Идет сейчас по улице мужик и несет Черную книгу, отбери у него эту книгу любыми путями».

А мужичок-то, Никитич, отец Петьки-комсомолиста, и вправду шел по улице с Черной книгой. Не знал он, что это за книга, но понимал: дорогая, куда нести ее?
– тоже не знал, но ноги сами вели его, будто книга дорогу показывала.

Выбежал поэт на улицу и видит в темноте - вроде бы какой огонек к нему приближается. Приблизился огонек, разглядел поэт - точно, идет мужик обыкновенный, с бородой, а в руках огнем-золотом горит-переливается чудесная книга. Красоты неописуемой - листовым золотом обложена, отделана самоцветами, рубинами и изумрудами, сияют они на ней, как звезды на небе.

«Здравствуй, хозяин!
– обращается поэт.
– Куда-то ты книгу несешь?» - «Доброго здоровья, если не шутишь, - торопливо отвечает мужик, а сам вперед спешит.
– Прости, недосуг мне, час поздний и гуторить некогда».
– «Ты не продашь ли мне книгу?» - «Не моя она и продать не могу».
– «Может, так отдашь?» - «И так не отдам».
– «Отдай, мужик, очень она мне нужна, пропаду я без нее».
– «Шли бы вы своей дорогой, человек хороший, а то час поздний, да и пистолет-револьвер у вас зачем-то. Далеко ль до греха?» - «А если я тебя сейчас застрелю?» - «Неужто душу свою за книгу погубите?» - «А я ее, мужик, может, давно из-за книг погубил, мне терять теперь нечего, и черт мне помогает. Отдавай книгу или стреляю!»

У мужика от страха язык отнялся, чуть не шепотом вымолвил «караул!» - и давай бог ноги! Поэт за ним, пистолетом-револьвером размахивает. Прицелился - бах! бах!
– бежит мужик еще пуще со страху. А бес, который всё время незримо рядом, на ухо поэту шепчет: «У кого в руках Черная книга, того не убьешь. Ты сначала книгу отбери, а потом убей!»

Бежит мужик старый со всех ног, из сил выбивается, в уме читает «живые помочи», а поэт молодой, ноги резвые, его нагоняет. Только видит мужик - горит впереди огонек ясный, вроде звездочки путеводной, и понимает он, что в том огоньке его спасение. И совсем мужику пришла бы беда, потому как бес московский против него был, но тут и бесу нашенскому вышло внезапное посрамление...

Ох и заболтался я сегодня, да уж ладно, теперь на полдороге не остановлюсь, только уж, ребята, как хотите, а второй штоф заказывать надо, потому как такое хитросплетение ума настало, что без этой подмоги никак не расплетешь... Вот оно и хорошо. Всю честную компанию потчуй, хозяин! А уж я вас распотешу. Эх, хороша, зараза!

Да... И вот вышло нашему московскому бесу полное посрамление. Ловок он, враг, всё предугадал, предувидел, нашел руки достающие и руки берущие, нашел душу растленную, испакостил ее до нестерпимости, довел до исступления и на зло кинул; и вот-вот всё им задуманное должно было исполниться, да забыл он про своих бессмертных врагов. А те два беса, вам известных, хвостов лишившись, крепкую обиду затаили и решились мстить. Но своими руками, то бишь лапами, бесы участвовать не согласные, они мыслию горазды. Московский наш бес ловок, а эти - хитры-прехитры. Вот и исхитрились они вконец и придумали мщение непростое и наихитрейшее. Узнали они, что есть такой ходя-китаец, имя его по-русски слово срамное, содержит прачешную на Арбате, а привез он с собой множество ходей-бесенят. Пришли они к ходе-китайцу, а тот говорит: «Нисего не знай. Ходи-ходи, китаеза многа работай!» Тогда эти бесы ему во всем открылись и объявили, что хочет московский бес взять Черную книгу, а с ней и власть над всем миром. Ходя говорит: «Шибко думай надо!» Тут бесы ему советскими полтинниками посветили, ходя и вынес им лукошко, а в нем - множество мелких бесенят.

И вот забегает московский бес вперед мужика и хочет ему пакость сделать - ножку подставить или грязь-мазут разлить на дороге, как вдруг сам о натянутую проволоку споткнулся и нос расквасил. И тут навалилось на него сонмище ходей-бесенят, и пошло у них побоище великое. Обыватели середь ночи великий шум слышали, и крестились в испуге, понимая, что неспроста это. Храбер был наш московский бес, да многое множество врагов было, и худо ему пришлось. А два врага его, два прехитрющих беса, рядом стоят, в драку не вмешиваются, только подначивают: «Так его! Так!!» Кутерьма идет великая, лишь хвосты мелькают. Вцепились ходи-бесенята в нашего беса как блохи, нипочем не отпускают, а те два, от нашего московского пострадавшие, улучили момент да и поймали его за хвост, да и всунули хвост его в церковную калитку и накрепко захлопнули. И ничего московский бес поделать не может, потому как над калиткой крест святой, а преступить его он не волен. Тут ходи-бесенята китайские, нашего беса уловив, выстроились в рядок, свою поганую песню пропели и все дружно, обстоятельно нашего беса того... обгадили с рогов до прищемленного хвоста. После чего пошли назад в прачешную на Арбате своему ходе-китайцу помогать - работа-то у них самая тяжелая, а харч мелкий.

Совсем плохо нашему бесу московскому пришлось: до утра просидел он под дождем, измок, иззяб как собака, а уторком идет батюшка наш, отец Варсонофий, к ранней службе - видит, зажат в калитке кто-то неизъяснимо мерзкий. Глазам своим не верит, крестится: «Неуж бес к нам попался?» - «Отпусти меня, старичок, - бес-то молит, - что хошь для тебя сделаю, а не отпустишь - в Чеку донесу!» - «Ах ты враг Господень!
– старичок-то батюшка шамкает.
– Ужо я тебе задам!» И давай беса колошматить своим иерусалимским посохом. Тут отец диакон подошел: «Чего-то вы, отче, выделываете?» - «Беса поучаю. Враг он наш, да еще в Чеке служит».
– «Гм, истинно бес... ужо и я его поленушком!» Взял диакон полено, перекрестил его и ну беса осаживать! Великое посрамление бесу вышло, чуть до смерти его отцы не зашибли, да схитрил враг: перегрыз хвост и был таков!

Свалился бес в сточную канаву, еле жив, оттуда - в канализацию, и по трубам, с дерьмом и мусором добрался до дворца самого главного и объявился в сортире. Главный-то только штаны застегнул, как вылазит бес из дыры. Главный-то поначалу сдрейфил, но увидел: свой это бес, да драный, смрадный весь, битый и мокрый, на кота дохлого похожий. Тут главный успокоился и даже посмеиваться стал. «Кто это, - спрашивает, - тебя так выволочил?» - «Враги твои меня, беса твоего, вконец закрестили и в срамный облик ввели - поп Варсонофий да дьякон Гаврила, прикажи их арестовать». Главный - за телефон и дает распоряжение: попа Варсонофия и дьякона Гаврилу сейчас на Соловки. «А еще, - жалуется бес, - ходя-китаец есть, на Арбате прачешную содержит, дак при нем бес его прижился, прикажи его вон!» Главный дает команду: «Вон его и беса его из Москвы!
– Ну а тебя, беса, в награду за усердие прикажу положить в санаторию для высшего начальства».
– «Увы, - отвечает бес, - это мне никак не сходно, потому как я адская сила. Ты уж прикажи мне где-нибудь в уголочке упрятаться, теперь я тебе постоянно буду потребен».
– «Только подальше, - главный говорит, - а то смраден ты нестерпимо!» Бес наш - прыг-скок и за портрет, в паутинку на исцеление. Портрет-то тот был непростой, вроде иконы антихристовой, перед ним у главного горела свеча неугасимая, и, сказывают, молился он перед ним в полуночен час по своей черной вере, а черт ему помогал, и такое там будто бывало, что и поверить страшно. Ну, да мы люди маленькие, нам лучше помалкивать...