Чтение онлайн

«…А Рауль предложил ей руку — открыто и честно. Он имеет право на это. А ты уже женат, Робер де Немюр! У тебя есть жена. Ты обвенчан с нею. Ты дал все клятвы, все обеты… И обратной дороги нет!»

…Иногда де Немюр спрашивал себя — а мог бы он полюбить теперь свою жену? Если бы произошло чудо, — и она вдруг вышла из монастыря — и пришла к нему? Мог бы он забыть сестру жены, Мари-Доминик, и стать счастливым с Мари-Флоранс? Он не мог дать ответ на этот вопрос. Но в глубине души понимал, что Доминик он все равно не забудет. Она была слишком живая, искренняя, непосредственная. Дело было даже не в ее редкостной красоте, — ведь Мари-Флоранс не уступала младшей сестре в этом. Но характер Доминик, в котором так божественно сочетались нежность, мягкость, веселость, великодушие, остроумие с решительностью, безудержной отвагой, любовью к риску и приключениям… Такого характера де Немюр не встречал ни у одной женщины.

Она покорила его. Возможно, еще тогда, когда он увидел Доминик впервые — в Руссильоне, из окна, когда она внизу на площадке замка сражалась с Жан-Жаком. Рыжая бестия!.. Но то была только куколка, — и вот она сбросила свой кокон и вылетела оттуда прекрасным яркокрылым мотыльком.

Он вспоминал все свои встречи с нею. Их было не так много, — но каждая из них была незабываема для него. Он помнил каждое ее слово, каждое движение, помнил, во что она была одета при этих встречах и как были уложены ее роскошные волосы.

Это было похоже на колдовство. Она — колдунья, приворожившая его навсегда!

Де Немюр пытался стряхнуть с себя магию ее очарования; он приписывал ей недостатки, уверял сам себя, что под этой прекрасной оболочкой скрыта женщина, полностью похожая на других. Он пытался обвинить ее, например, в жестокости, когда на охоте она смотрела на агонизирующего оленя. Но де Немюр взглянул в глаза Доминик, наполнившиеся слезами, — и понял, как она страдает, как сочувствует умирающему животному.

Когда Робер и барон де Парди встретили Доминик на пути в столицу, и девушка сказала Этьену, что едет в Париж, чтобы найти там себе выгодного жениха, герцог только усмехнулся ее явной лжи. Но потом он много раз вспоминал эти слова графини, и почти уверил себя в том, что именно за этим Доминик и отправилась, — ведь она выбрала богатого и знатного герцога де Ноайля. Но, если ею двигали лишь корысть и алчность, почему тогда она не остановила свой взгляд на нем, на де Немюре? Куда более богатом и могущественном вельможе, к тому же не скрывающем свой интерес к ней и, как должно было ей казаться, абсолютно свободном? Де Немюр знал и о других воздыхателях графини де Руссильон, также холостых и богатых юношах из прекрасных семейств, которых покорила эта лангедокская красавица. А Рауль был любовником королевы, и Доминик не могла не знать этого. Но это не остановило девушку. Ей нужен был именно Рауль, и никто другой!

Значит, здесь была не корысть. Неужели любовь с первого взгляда? Но тогда как объяснить тот взор, которым Доминик посмотрела на де Немюра тогда, на дороге? Он не мог ошибиться, — это был взор влюбленной женщины! Женщины, которая говорит: «Я твоя! Твоя навсегда!»

Как это было понимать? Она приняла его тогда за Рауля? Конечно, Робер и де Ноайль похожи. А де Немюр был в шлеме с опущенным забралом. Но где Рауль и Доминик могли встретиться, и когда она могла влюбиться в кузена? Де Ноайль ни разу не был в Руссильоне, — Робер это хорошо знал. К тому же, Доминик четыре года провела в монастыре, — получается, как раз те четыре года, что Черная Роза продолжал воевать, перед тем, как вернуться в Руссильон за своей женой Мари-Флоранс… И вышла девушка оттуда буквально за день до кончины своего отца, — об этом де Немюр узнал от Розамонды. Так что заподозрить Доминик в том, что она уже была знакома с Раулем, когда де Немюр изображал рыцаря Мишеля де Круа, герцог никак не мог.

Ненависть Доминик к Черной Розе, превратившаяся за четыре проведенных в монастыре года в нечто прямо противоположное, и так похожее на любовь, — тоже смущала Робера.

Он не мог понять такой перемены. Даже если она и узнала, находясь в обители, о настоящих его деяниях, — откуда этот восторг, с каким Доминик пела о Черной Розе в музыкальной комнате? Эта вышивка с загадочным всадником в маске, на которую девушка явно потратила много времени, и в которую, без сомнения, вложила всю силу своей любви к нему?

«Она влюблена в Черную Розу?.. Но он же муж ее сестры. Она видела его всего один раз в жизни, — Робер невольно думал о себе в третьем лице. — И при чем здесь тогда Рауль? Он — не Черная Роза, и никогда им не был.» С Доминик были сплошные загадки! И он не мог, как ни пытался, разгадать ее!

Одно Робер знал твердо. Она его ненавидела! И, хотя он и понимал причины этой ненависти, — те страшные слухи, что ходили о нем, о его склонности к насилию, о поруганной и выбросившейся из окна невесте, о королеве, наконец… Все же в глубине души его всегда теплилась надежда, что Доминик узнает правду, или сможет сама во всем разобраться, с ее умом, со склонностью к анализу.

Но в рыцарском зале, когда они оказались практически наедине, и он попытался признаться ей в своих чувствах… Какой безудержной яростью сверкнули ее темно-синие глаза! Как брезгливо искривились ее губы! В выражении ее лица он прочитал свой приговор… смертный приговор своей любви!

Де Немюр проиграл. «Рауль! Ты всегда завидовал мне. Моему богатству, моим титулам, моей власти, моей славе. Я презирал твои низменные чувства. А теперь я сам завидую тебе! Ты обошел меня, дорогой кузен. И слава, и богатства, и титулы, — я бы все это без сожаления бросил к ногам твоей невесты, почти уже жены. Но ничего этого ей не нужно. Рауль! Почему именно ты? Я отдал бы ее сам, сам проводил бы к алтарю, с улыбкой, без слова сожаления. Отдал бы любому… Но только не тебе, Рауль де Ноайль! Ты не заслужил такого счастья, зверь… негодяй… подонок!» Робер отшвырнул в угол комнаты третью опустевшую бутылку и взялся за четвертую.

О, он бы стал ее рабом, он растоптал бы свою гордость, унижался бы, как жалкий пес, который, побитый хозяином, скуля и поджав хвост, ползет, чтобы лизнуть кончик сапога своего повелителя. В затуманенном винными парами мозгу герцога вставали сцены его полного подчинения Доминик. Он бы спал у ее дверей, как собака. Целовал бы края ее одежды, следы ее ног. Если бы она приказывала ему молчать, — он молчал бы месяцами, годами; приказала бы ему поехать за чем-нибудь на край света, — он бы безропотно отправился в дорогу, как верный паладин, и не вернулся бы, не выполнив ее волю. Теперь де Немюр понимал Бланш, которая тоже готова была унижаться, чтобы сделать его своим.

Бланш! А не отправиться ли ему в Реймс, к королеве?.. Пусть хоть ОНА, наконец, станет счастлива, пусть исполнится ее заветное желание! Он поедет в Реймс, — и станет ее любовником! К тому же… К тому же Реймс довольно далеко от Парижа. Если де Немюр уедет — сейчас же! — то завтрашнюю ночь, первую брачную ночь Доминик и Рауля, он, де Немюр, не увидит! Не будет этой пытки… этой муки… этого ада!

Робер уже начал вставать со стула. Но какой-то внутренний голос, — даже не голос, а голосок, противный и писклявый, — пропищал ему в ухо: «Даже если ты и уедешь в Реймс, — ты все равно вернешься завтра вечером сюда, Робер де Немюр! Ты загонишь двух, трех лошадей, — но к ночи ты будешь тут, около этого окна!» Голосок был прав. И Робер сел вновь.

Голова его начинала немного кружиться. Он вытянул правую руку, чтобы посмотреть, не дрожат ли пальцы. Кажется, еще не дрожат. Он разглядывал эту, почти не действующую, руку, и думал о том, что прошло уже более шести месяцев с тех пор, как его ранили под Тулузой, а пальцы по-прежнему не слушаются. Он мог держать в правой руке меч всего несколько минут, а потом пальцы разжимались. Врач сказал, что это из-за разрезанного сухожилия, и что, при ежедневных тренировках, пальцы вновь обретут силу. Но де Немюр упражнялся каждый день, по нескольку часов — а толку было мало. «Надо поехать в Севилью. Там много мавританских врачей. Их восточная медицина и массаж помогли бы мне…»

Но мысль о руке была мимолетной. И вновь сознание его устремилось к ужасающей действительности. Любимая женщина выходит замуж! И сделать уже ничего нельзя… Ничего! Она любит Рауля. И совсем скоро будет принадлежать ему.

А ему, герцогу де Немюру, остается только сидеть здесь и пить в одиночестве. Боже, как он одинок!..

Робер обвел комнату начинавшим стекленеть взглядом. Она вдруг стала ненавистна герцогу, как и весь его роскошный дворец. «Я хочу уйти отсюда… Куда? Не все ли равно! Сесть на коня… Проскакать на нем двадцать, тридцать лье… Пока он не падет подо мной. Да… на коня! — И он снова начал подниматься. — Я одинок! Ни одна женщина не нужна мне, ни одна, только Доминик!..»