Чтение онлайн

— Если у кого найдутся книги про буддизм и чань, оставьте их мне, а сами уходите.

И люди остановились, и выложили на солнце книги о буддизме и школе чань, выложили книги под крестом, у красных цветов, у ног Ученого. Проходя под распятием, люди подняли головы к небу и не увидели ни благовестных облаков, ни ангельских очертаний, ни огромной, бесчисленной сорочьей стаи. Солнце обжигало небывалым зноем, и кровь на руках и ногах Мальчика, кровь на кресте спеклась и почернела. А Мальчик — лицо и лоб его — блестели от пота, и губы Мальчика высохли и растрескались.

Ученый крикнул Писателю:

— Выведи их отсюда, слышишь!

И Писатель кивнул Ученому:

— Сними Мальчика.

И Ученый сказал, подумав:

— Ступайте. Я сделаю, как просил Мальчик, сниму его в тот час, когда сняли Иисуса.

И Мальчик остался висеть на кресте среди красных цветов, осиянных солнечным светом, и люди один за другим проходили под распятием неспешно и безмолвно.

Проходили, предав Мальчика палящему солнцу. И Ученый остался у распятия один.

Люди вышли на просторную дорогу, что вела из пустыни. Они шагали по дороге, никого не таясь и не прячась, миновали первый Патриотический КПП, скоро миновали второй. Ближе к вечеру подошли к развилке и свернули с главной дороги на тропу, что вела вдоль поймы Хуанхэ. И вдруг увидели огромную толпу, бессчетное множество народа, который бежал в пустыню с корзинами, узлами и телегами. Земля гудела от топота, пыль стояла столбом, и в каждой телеге, в каждой корзине, среди скаток с постелью, среди котелков и посуды, торчала табличка с пятиконечными звездами — бумажными или металлическими. Толпу вел за собой мужчина лет тридцати или даже сорока, худой и хромоногий, он шагал по дороге и с силой катил перед собой телегу. В телеге среди узлов, котелков и посуды теснились двое стариков и женщина с ребенком. Уводя за собой народ, мужчина свернул с тропы на большую дорогу к зоне перевоспитания на песках Хуанхэ. К телеге его прибита была табличка с пятью выцветшими, едва различимыми пятиконечными звездами. И у всего семейства его к груди были приколоты металлические звездочки. Люди пришли издалека, их лица плотной тканью укрывала пыль и усталость долгого пути. Стоя спи ной к закатному солнцу, Писатель издалека увидел семейство с телегой. Семейство и вся толпа за ним двигались навстречу закату, углублялись в пески старого русла, и они тоже издалека увидели Писателя. На развилке мужчина с телегой прошагал мимо и остался далеко позади, когда Писатель вдруг стал как вкопанный и потрясенно выговорил:

— Батюшки… Да это ведь Лаборант, который придумал плавить сталь из черного песка. Который заработал пять больших звезд!

И люди остановились, ибо человек с телегой в самом деле был Лаборант, и люди приставили ко рту ладони, люди громко выкрикивали имя Лаборанта, спрашивали, зачем он идет в пустыню. Но он уходил не оглядываясь, навстречу солнцу, толкая телегу с семейством и имуществом своим. И растаял в лучах заката, словно сухая былинка, подхваченная осенним ветром. Но люди, спешившие за ним в последних рядах, сказали Писателю:

— Говорят, здесь земли много, а народу мало, весной природа ожила, пищи на всех хватит.

И толпа удалилась в пустыню, а Писатель повел людей из пустыни.

(«История преступных деяний», включенная в настоящее издание, публиковалась в восьмидесятые годы отдельно, как исторический материал. Документальный роман Писателя «Старое русло», объем которого составил почти пятьсот страниц, был издан только в 2002 году, но выход романа остался незамеченным, поскольку интерес к теме почти угас. Что касается книги «Мальчик небесный», ее я приобрел несколько лет назад в букинистической лавке, в выходных данных на месте имени автора стоит прочерк. Вышла она в издательстве «Мифология и древние памятники». До сих пор не издавалось только неоконченное философское эссе Ученого под названием «Новый миф о Сизифе», над которым он работал несколько лет. Эссе разбито на три раздела и одиннадцать главок; очевидно, вследствие вредных и путаных взглядов Ученого по вопросам духовного и физического выживания человеческого общества, а также ввиду сбивчивости, туманности и неудобоваримости его рассуждений неоконченная рукопись, написанная марганцовкой несколько десятилетий назад, до сих пор не была издана. Я обнаружил ее в к >су дарственном Институте памятников философии. Из всей рукописи, брошенной автором на середине, относительно понятно написаны лишь несколько страниц во введении.)

Наказание, к которому Бог приговорил Сизифа, подобно смене времен года, которому небо обрекло землю. Вереница дней гонит время вперед. Однако некоторые люди не согласны с тем, что время движется вперед, они считают, что вереница дней гонит время назад. Приход завтра и послезавтра есть не более чем прокрутка отснятых загодя кадров от конца к началу, как если книжку в картинках пролистать от последней страницы к первой. Поэтому будущее мы храним в предчувствии. А о прошлом строим путаные, туманные догадки. И, оказавшись среди обращенного вспять потока времени, Сизиф не чувствовал бремени на плечах и не считал себя приговоренным к жестокому наказанию. Но мы смотрим, как день за днем он поднимает свой камень по склону: вот камень достиг вершины, и не успел Сизиф отдышаться, как камень уже катится к подножию. И на следующее утро Сизифу снова приходится поднимать камень к вершине, обливаясь потом и тяжело дыша. Снова и снова, раз за разом, бесконечное повторение давит на нас — сторонних наблюдателей — подобно огромной горе.

Мы видим в Сизифе героя — героя, принимающего абсурд, мучение и наказание. Фигура его торжественна и печальна. В испытании Сизифа можно усмотреть сущность реальности и ключ к ее разгадке и принятию. Однако мы сами не видим, как искажаем и переписываем историю Сизифа. С течением времени Сизиф свыкся с тем, что мы считаем наказанием, хотя поначалу оно вызывало в нем естественную подавленность и тревогу. Но сила времени помогла ему смириться. Смириться с тем, что он стал врагом и орудием времени, смириться с противостоянием и войной со временем. С самого утра он начинал толкать камень в гору, на закате смотрел, как огромная глыба катится с вершины, а на следующий день все повторялось — и Сизиф видел в бесконечном круговороте некое долженствование, без которого он почувствовал бы себя лишенным смысла жизни, истратившим его.

В какую бы сторону ни двигалось время, старился Сизиф или молодел, его сущность оставалась неизменной, вращаясь в бесконечном круговороте усталости и отдыха. Но в один самый незначительный и самый заурядный день, когда камень вновь покатился с вершины к подножию, а Сизиф спускался следом по склону, залитому вечерним солнцем, и настраивался на завтрашнюю работу, все вдруг переменилось.

Он увидел мальчика.

Мальчик появился у дороги, которой Сизиф изо дня в день поднимался в гору и спускался к подножию, мальчик стоял поодаль, смотрел на глыбу и на шагавшего за ней Сизифа. Мальчик был наивен, открыт и простодушен, исполнен любопытства к миру и почестям. В первую встречу Сизиф лишь взглянул на мальчика. На другой день, когда он катил глыбу к вершине, мальчика у дороги не было, но вечером, спускаясь за камнем к подножию горы, Сизиф вновь увидел на середине дороги мальчика, который наблюдал за ним и за камнем.

В тот день Сизиф остановился, кивнул мальчику и сказал: <Здравствуй».

Сизиф молчал целую вечность и теперь впервые заговорил с другим человеком.

Каждый следующий вечер, движась за камнем к подножию, Сизиф неизменно встречал у дороги мальчика — он стоял на середине склона в лучах закатного солнца, и Сизиф кивал мальчику, Сизиф говорил с мальчиком.

Сизиф полюбил мальчика.

Любовь и дружба возникли оттого, что время соединило Сизифа и мальчика, и теперь Сизиф обрел в своем ежедневном наказании новый смысл и новую бытийность. Надо только поднять камень в гору; не успеешь отдышаться, как он снова покатится вниз, и тогда можно пойти следом за камнем и на середине склона увидеть наивного, простодушного мальчика, исполненного любопытства к миру и почестям. Мальчик всегда ждал Сизифа в один и тот же час на одном и том же месте. Сизиф не мог забыть ясных, лучистых глаз мальчика. По заведенному обычаю, Сизиф поднимал глыбу к вершине, чтобы она в положенный час катилась вниз, и тогда на середине склона он встречал мальчика. А без камня он никогда бы не увидел его ясных и лучистых глаз.

Сизиф полюбил мальчика, потому что мальчик придал бессмысленному перекатыванию камня новый смысл и новую бытийность. Без перекатывания камня он бы не встретил мальчика. После встречи с мальчиком Сизиф стал с нетерпением ждать нового дня, когда можно будет поднять камень в гору и спуститься вниз, он не роптал, не спорил, он самозабвенно отдавался работе и не знал усталости. Он не владел светом дня, когда солнце всходило на небо, зато владел сумерками, что приходили после захода солнца. Каждый вечер Сизиф спускался за камнем к подножию горы и на середине склона говорил с мальчиком, беседовал с мальчиком, и на лице его сияла теплая улыбка.

Бог это заметил.

Бог не мог стерпеть того, что Сизиф покорился своему наказанию и обрел в нем новый смысл. Бог запретил Сизифу поднимать камень от подножия горы к вершине. Бог поставил его на другой склон — с обратной стороны горы, чтобы Сизиф скатывал камень — от вершины к подножию. Раньше Сизифу приходилось поднимать камень к вершине горы, чтобы в считаные мгновения он скатился к подножию, а теперь все было наоборот. Сизиф выбивался из сил, спуская камень к подножию, но, оказавшись внизу, камень сам собой в считаные мгновения поднимался на вершину.

То была аномалия.

Аномалия, по милости которой Сизиф познал новое наказание и послушание. Больше он не видел мальчика. Любовь и тоска обернулись карой, терзающей дух Сизифа и его плоть. Он совершил новое преступление, и преступление состояло не только в том, что он полюбил мальчика и привязался к нему, но еще в том, что он приучился взбираться с камнем по склону и спускаться вниз и выработал в себе потребность к этому. Как только человек привыкает, как только вписывает в свою жизнь мучения, перемены, бессмысленность, абсурд, смерть и прочие плоды наказания, наказание в тот же миг лишается смысла. Наказание перестает быть кнутом, перестает быть силой, покорность наделяет бессилие и подневольность красотой. С одной стороны, это можно назвать апатией, которую человеческий род развил в себе в процессе эволюции. С другой стороны, однажды апатия становится значимой силой сопротивления. Апатия рождает привычку, а привычка содержит в себе силу.