Чтение онлайн

Подобное сочетание наглости и изысканной вежливости и смутило меня, и показалось оскорбительным, но мне не удалось сразу найти достойного ответа. К тому же меня раздражало его одеяние монаха. Этот человек представлялся мне худшим типом надутого мошенника.

— Где Нурия? — спросил я, ощущая неловкость от необходимости задавать вопросы.

— Ваша спутница здесь, рядом, она в полной безопасности. Поела, сейчас отдыхает. Вы сможете увидеться с ней завтра.

— Смогу увидеться? — недоверчиво откликнулся я. — Ах ты мешок с дерьмом, по какому, интересно, праву ты решаешь, можно или нельзя мне встречаться с Нурией?

«Священник» спокойно посмотрел на меня. У него был вид человека, которому приходилось разное о себе выслушивать, но ничто не поколебало его невозмутимости. Вообще излучал он респектабельность и полную устроенность в жизни, что не очень соответствовало монашескому одеянию. Мне куда проще было представить его обращающимся к совету директоров транснациональной корпорации, нежели к крестьянам заброшенной деревушки где-нибудь в Пиренеях, куда я, судя по всему, попал.

— Спокойно, спокойно. Все, что вам следует знать, вы в свое время узнаете.

Я сдержался и лишь мрачно посмотрел на него.

— У нас здесь, — продолжал «священник», — небольшая община единомышленников. Вы тоже к ней принадлежите, хотя сами о том еще не догадываетесь. Но будьте уверены, так оно и есть. Скажу больше, вы со своей приятельницей — два последних и во многих отношениях решающих элемента всего нашего содружества. Разумеется, я не могу рассчитывать, что вы сразу это поймете и тем более согласитесь. В данном случае я скорее полагаюсь на вашу память. Она за вас все сделает.

Слово «память» «священник» произнес с особым нажимом. В его английском, вообще-то безупречном, угадывалось американское или канадское происхождение, и к тому же он отличался выраженным французским акцентом. Такой язык характерен для эстета-интеллигента, наделенного опасным чувством предназначенности. У меня возникло сильное искушение сказать все, что думаю о его беспардонном поведении, об интриге, затеянной против меня и Нурии, о покушении на мою личную свободу. Но я удержался. На этом этапе вряд ли имеет смысл реагировать столь откровенно. Сначала надо выяснить, и это главное, зачем нас притащили сюда и что нас ожидает. Я решил повременить и послушать, что он скажет. К тому же этот тип прав — деться мне все равно некуда, выход из комнаты охраняет громила, и наверняка в «общине» имеются и другие деятели в той же весовой категории.

— Где мы все же находимся? — осведомился я.

— В горах, — лаконично ответил он и кивнул в сторону окна. — Знаете, давайте лучше не будем вдаваться в подробности времени и места.

— А почему вы держите нас под стражей, особенно если вы — служитель Божий? Одеяние-то ваше невозможно не заметить. Или это у вас просто стиль такой, и все обязаны ему следовать?

И снова мне не удалось сдержать свои чувства. Надо взять себя в руки. Все равно «священника» на такой мякине не проведешь, это ясно.

— Похищение людей — противозаконно, вам это известно не хуже, чем мне. И если вы покинете нас и обратитесь в полицию, могут возникнуть, мягко говоря, неудобства. Не то чтобы у меня не было там друзей, и все же. Однако, если вы меня выслушаете и все взвесите, опираясь на собственный жизненный опыт и память (вновь это слово), вы сами не захотите никуда уходить. Но если я ошибаюсь, если вы все же — чего раньше не бывало — решите оставить нас, никто вам препятствовать не станет. Только в этом случае, не сомневаюсь, вам и в голову не придет обращаться к властям.

— Похоже, вы действительно уверены в этом.

— Я просто верю в правду.

— В правду? Чью, вашу?

— В правду, которая лично со мной никак не связана.

«Священник» загадочно посмотрел на меня. Теперь он походил на гуру, наделенного гипнотической силой. Следует признать, эта роль ему удавалась. «Священник» не сводил с меня своих пронзительно-голубых глаз, словно вызывая на поединок, в котором собирался победить.

— Позвольте все же уточнить, — педантично проговорил я. — Итак, выслушав ваш рассказ, я свободен в выборе? Мы с Нурией получим возможность уйти?

— Именно так. Разумеется, в фургоне, который доставит вас в Барселону, не будет окон. Надеюсь, вы понимаете необходимость такой меры.

— Но никаких наркотиков?

— Никаких наркотиков. Вчера ночью это была несчастная необходимость.

Я откинулся на спинку стула. На меня вдруг навалилось ощущение полной опустошенности. События последних двадцати четырех часов не прошли даром. Но в то же время сохранялась и некая настороженность. Следует признать, было в Поннефе нечто бесспорно интригующее. От него исходила мощная просветленность. Он напоминал — даже бритым черепом и мигающими глазами — знаменитых мудрецов начала двадцатого столетия в духе Гурджиева или Краули. Вид у него был одновременно зловещий и притягательный. В общем, он мне представлялся человеком-парадоксом — с одной стороны, симпатичным и интересным, с другой — несомненно властолюбивым и даже одержимым. Меня он и притягивал, и в то же время отталкивал.

Поннеф положил на стол небрежно перевязанную тесемками папку. На обложке ничего не было написано.

— Вот что я тут подобрал, — заговорил он, — в качестве объяснения, отчего вы здесь, с нами. Такого же рода документы имеются на руках у каждого члена общины, что потребовало соответствующей розыскной работы. У вашей спутницы будет такая же папка. Содержимое у них одно и то же. Вы убедитесь, что оно относится к событиям, случившимся семьсот лет назад. Только не подумайте, будто это фантазия, которую я сочинил на потребу тем, кто любит дешевку. События, здесь описанные, опираются на проверенные исторические факты и подтверждаются свидетельствами целого ряда лиц, прошедших должную психическую обработку.

Интересно, подумал я, что он имеет в виду под «должной психической обработкой».

— Я занимался этим, — продолжал священник, — почти двадцать лет и только теперь почувствовал, что работа моя подходит к концу. Вас я прошу только об одном — прочитайте все это. Только не пролистайте, а именно прочитайте.

С этими словами Поннеф вышел из комнаты. Дверь за ним автоматически заперлась.

Я открыл папку. В ней оказалась рукопись, аккуратно скрепленная зеленой тесьмой и напечатанная на превосходной, ручной выделки бумаге. На титульном листе было только имя, ничего больше. РАЙМОН ГАСК. Сейчас, когда оригинал давно утрачен, я могу лишь воспроизвести прочитанное по памяти. Но если не все подробности, то суть и стилистику я сохранил и сейчас пытаюсь воспроизвести характерное для этой рукописи сочетание выдумки и исторических фактов.

Читал я всю ночь.

Однажды весенним вечером 1247 года пастух по имени Раймон Гаск, житель деревни Мелиссак, расположенной на северном склоне Пиренеев, тех краев, что французы называют Лангедоком, сидел на большом валуне и вглядывался в горизонт. Внимание его привлекал дымок, вьющийся над соседней с его родной деревушкой Калдес, где общиной жили последователи веры катаров. Стало быть, снова с севера пришли солдаты. Три года прошло, как катары подверглись массовому истреблению в Монсегюре, и вот теперь, следуя закону крестовых походов, они собираются очистить местность от последних очагов ереси.