Деревенские святцы
Шрифт:
За кормой теснились экипажи, оленьи, собачьи упряжки. Треньканье балалаек, звон бубнов. С тротуаров крики восторга, взмахи платков: ряженые… Глядите, ряженые!
В пятницу либо субботу купечество, ремесленники пускали по улицам корабли меньших размеров — с эмблемами цехов, с образцами изделий, товаров, чем богато Беломорье. Торговцы мясом, к примеру, возили по городу быка.
Вдоль Двины и Кузнечихи строились к масленице залитые водой ледяные горы: высок, крут спуск к реке.
Из первых лиц здесь были просватанные невесты с женихами. Пуще, чем от мороза или ветра с Заостровья, разрумянится застенчивая бедняжка, на пушистых ресницах блеснет слезинка, когда раздается клич молодецкий:
— Рыжики-и-и…
— Рыжики! — подхватит толпа. — Соли рыжики на пост!
— Промораживай!
Со стыда гори, а целуй принародно суженого-ряженого. Не много не мало, двадцать пять раз без передыху. Парни-охальники счет ведут, кто кого горластей гаркнет. Замешкались невеста-обрученница, зачинай сначала. Кого с горы спустят, не затребовав «рыжиков», кого придержат. Насолили вволю рыжиков — санки вихрем с горы, что обвешана флажками, гирляндами хвои, вечером иллюминирована разноцветными фонариками.
Столы с кипящими самоварами, на тарелках сласти, грудами кулебяки с рыбой, баранки, калачи. Снуют лоточницы. Соломбалец, хвативший чего погорячей чайку, оленьими пимами притопывает, дай ему шире круг:
Сито-решето — то ли не посуда, Марья да Дарья — то ли не жена, Ельник да березник — то ли не дрова, Пироги да шаньги — то ли не еда.В деревнях масленица — опять «зови гостей со всех волостей».
Под расписной дугой колокольцы. Выездные санки вятские, баские. На праздничной сбруе кисти и бляшки. У околицы — отвод в изгороди нараспашку, и гости, подбодрив коней, как растянут меха гармоник, то по песням, наигрышам, бывало, всяк различит:
— Слышь, слышь-ко, с Уфтюги!
— А эти — с Брусенца!
Дробь копыт, визг полозьев. Голоса гармоник всегда такие разные, потому что в волостях чуть-чуть да варьировались наигрыши, исполнение частушек. Свое… Что ни округа, свой лад! И строй праздника свой!
«Тещины вечерки», допустим в Прикубенье, обставлялись тонко, с обрядом «доедать барана». Главную роль играл тесть. В последнее перед масленой «мясное воскресенье» он гостил у зятя. Каков оказан тестю прием, такова от тещи отдача. Поскупился зятек, не кривись, ежели скуден стол, ни жаркого, ни пива. Жену взял не в своей деревне, плати выкуп: бабам — на чай-сахар, калачи, лампасею, мужикам — на вино.
Не знаю, у нас, кажется, не «доедали барана», с млада мужа выкуп не взыскивали. Чучело масленицы не возили, видимо, обходились в глуши лесной, в малолюдстве без похорон соломенной, наряженной в сарафан куклы.
В других местностях такое было:
Лежи, масленица, до налетья, Пока придет добрая слетья! А на лето мы раскопаем И обратно ее закатаем!То есть нынешнее веселье обернется радостью — от ядреных зерновых, от льна долгого на нивах.
Можно сказать, объезд дворов с чучелом на масленицы, с местным ли затейником, заменявшим «врунью» и «жируху», являлся встарь вершиной ритуального, из седого язычества перенятого действа. Запрягали клячу поуродливей, чучело ладили — страшила страшилой, отворотясь не насмотришься. На копытах У клячи рваные валенки прилажены, одета в штаны рогожные, так мужик Ой, под тулупом голышом! Сыплет он соленые шутки, скабрезности — плюются бабы, парни хохочут, бегая с увесистой редьчиной. Редька в обряде обязательна: это чтобы Полизуху напугать грядущим постом.
Шествие двигалось в грохоте, шуме неописуемом. Печные заслонки, сковороды гремят. Песни, визг, вопли, пляска, кто во что горазд…
Напоследок чучело разрывали по клочьям, нередко сжигали.
Огонь в завершении масленой недели символизировал поражение зимы с ее тьмой и холодом, победу света и тепла. Напомним: в язычестве и первых веках христианства февраль заключал оборот времен года, открывал путь новолетию.
Проводы масленой — у друга и недруга проси прощенья, кто перед кем согрубил, сердца не сдержал, чтобы наперед зла не замышлять. Душа на год вперед да пребудет чиста. Примиренье скреплялось поцелуями.
Дорогую блиноедку, провожая, повсюду проклинали обманщицей:
А нас масленица подманула, Подманула, лели, подманула… Горьку редьчину подложила, Подложила, лели, подложила. А тая редьчина горче хрену, Горче хрену, лели, горче хрену!Назавтра, в «чистый понедельник», богобоязненному люду рот полоскать, очищаясь от скоромной пищи, в субботу — «тужилку по масленой» — печь блины, теперь-то на постном масле!..
Февраль — зимы закат.
Лучезарно небо. Молодо темнеют хвоей перелески, сронив навись инея.
Бокогрей чуть теплее просинца, чего довольно, чтобы в тайге молодой лось сложил рога, чтобы в тундре дикие олени с непокрытой головой весне поклонились.
Слоняются по угрюмым хвойникам кукши парами, примеряются к деревьям, где им поселиться по-семейному. Понравилась елка, сразу в крик:
— Крэ-э… крэ!
Ну по ней лазать, с лапы на лапу перелетать, точно с этажа на этаж, ну шастать по ее темным закоулкам.
В лесных деревнях нет — нет и гостят стаи клестов. У нас они любили березу со скворешней. Осыплют ее вершину — алые, оранжево-желтые, зеленые, — вмиг белоствольная расцветет, как разулыбается. Тишины как не бывало. Трели, звонкие выкрики:
— Кле-кле!
— Ци-цик!
И к избе, и давай мох из пазов бревен теребить, щипать кривыми, сложенными крест-накрест клювами…
Красно-алым и зеленым, нипочем им холода, птенцов выводят, были б на елках шишки. Видимо, вся загвоздка — из чего гнезда вить.
Реже перед обозами перепархивают пуночки-подорожники. Звончей стали запевки синиц.
— Скинь — кафтан! Скинь — кафтан! — чудится в задорных голосах.
Есть такие, кто синичьей подсказкой не пренебрегает: что кафтан — они шубу долой.
Голавли, караси, лини с осени в «шубах», как рыбаки называют густую плотную слизь на их чешуе. Она образуется после залегания рыб на отстой. Душно подо льдом, вода обеднела кислородом. Подвигаются рыбьи косяки к устьям рек, ручьев, к родникам — освежиться, стряхнуть зимнюю дрему. На быстрины-перекаты перемещаются голавли, трутся в тесноте — не за горами весна, шубы прочь!