Чтение онлайн

Вскоре к ним присоединился Марин, который, зачерпув горсть ещё не растаявшего снега, потёр им лоб.

– Башка моя разбитая трещит, мочи нет, - пробормотал он.
– А там вообще Содом и Гоморра. Дым коромыслом.

– Сколько времени?
– Алекс повернулся к Петрарку.

– Да уж шестой час, - проговорил он.
– Скинемся по пять копеек, и в наш дом придет завтрак.

– А где же у тебя еда, Серж?
– спросил настороженным тоном Жанно.

– Игнатка, ирод окаянный, всё сожрал, - поморщился Марин.

– Ага, сейчас мы скинемся, и вместо завтрака будет твоему служителю опохмел, - усмехнулся Лёвенштерн.

– Игнатка вообще нынче валяется дохлым телом, - сомневающимся тоном отвечал Серж.
– До завтрака не очнётся.

– Не понимаю, как ты его держишь?
– возмутился Алекс.
– Особенно после того как он тебя умирающего обобрал.

– Я добрый, - слабо проговорил Марин.
– Зато он хорошо умеет просить прощение и давить на жалость. Эх, погубит меня сердце!

– И меня, - тихо проговорил Жанно.

Вскоре Алекс ушёл, и они остались вдвоем.

– Дела такие, - сказал Лёвенштерн.
– Эрика любила тебя.

– Зачем же пошла за Ливена-третьего?
– спросил Марин спокойно и как-то равнодушно. Впрочем, его равнодушный тон показался барону в чём-то наигранным.

– Повинюсь. Наверное, хотела порадовать меня, - Жанно снова зажег трубку.
– Исполнить мою волю. Но от тебя я жестокости не ожидал.

– А я не ожидал такой жестокости от тебя сейчас, - ответил Петрарк.

После этой фразы Лёвенштерн понял - если он еще что-нибудь скажет, то рассорится с приятелем навеки, и его бестактность можно будет смыть только кровью. А этого ему не хотелось.

– Откуда ты это узнал?
– спросил Марин.

– Мне достались письма. Я их сжёг, так что не беспокойся...

– Зря сжёг. У твоей сестры был талант.

– К чему?
– удивленно спросил Жанно.

– К литературе, - Петрарк посмотрел на него как-то опечаленно, и Лёвенштерн в свете наступающего утра сумел разглядеть, что не так уж он и молод, этот его друг, который, казалось, вечно шёл по жизни смеясь, всегда держа наготове острое словцо и улыбку. Возможно, тяжкое ранение так на него подействовало, а может быть, просто тот факт, что ему летом исполнялось уже тридцать лет.

Он счёл нужным промолчать.

– Я, пожалуй, пойду, - произнес Жанно, чувствуя, что трусит перед чем-то важным.

Приятель его ничего не отвечал. Лицо его было несколько обречённым, словно он посмотрел в глаза собственной смерти - и увидел в них сочувствие к собственной участи, желание избавить его от мук.

– Удачи в твоей блестящей жизни, - сказал, наконец, Марин.

– Прощай, - почему-то произнес Лёвенштерн в ответ. Не "до встречи", как обычно.

***

На следующий день он явился к графу в канцелярию. Тот поручил составить ему доклад о ходе боевых действий с Персией. Жанно трудился над ним всё утро и половину дня, пока Кристоф отсутствовал, но результат оказался не очень удачным. Ливен, пролистав исписанные угловатым почерком листы, холодно проговорил:

– Пара замечаний. Во-первых, у вас получился не доклад, а какой-то роман в письмах.

– Почему же?
– поинтересовался Лёвенштерн.

Речь в докладе шла о военных действиях в Закавказье, которые до сих пор велись.

– Селим-паша у вас - какой-то юный Вертер. "И сердце его затрепетало..." - с иронией зачитал граф.
– Где цифры? Где структура? Вот, возьмите. Карандашом я пометил то, что мне особенно не понравилось. Переделывайте.

Жанно только вздохнул тяжко. Должность его явно не обещала быть синекурой. Кристоф снисходительностью не отличался.

– Да, и сделайте оглавление, чтобы удобнее было читать. Разбейте на части, что ли, - бросил граф, вставая из-за стола.

Уже стоя в верхней одежде, Кристоф, критично оглядев Лёвенштерна, вполголоса проговорил:

– Не сочтите это за оскорбление, но вам бы не мешало постричься. И побриться. А то вы напоминаете казака, - и, прежде чем Жанно мог что-либо ответить, граф быстрым шагом спустился по лестнице.

Так началась для Лёвенштерна служба при Штабе. Сначала сочинение разнообразных документов давалось ему непросто. Он проводил долгие часы в Канцелярии и у себя, в неуютной квартире на Шпалерной, переписывая статистику, систематизируя приказы. Он даже заметил, что почерк - его слабое место - у него стал лучше: Жанно был переученным левшой, и так толком не научился красиво писать правой рукой. Потом он приносил всё "на проверку" Кристофу, который всегда находил какие-то недочеты, неточности и отмечал их карандашом. Критику его начальник произносил без всякого ехидства и иронии, довольно любезным тоном, и всегда давал советы, каким образом можно поправить ошибки. Ливен не ругал его - но и не хвалил. Постепенно исправлений стало меньше, но и задачи, которые граф поручал Жанно, стали сложнее.

Лёвенштерну нравилось, что Кристоф не смешивал личные отношения с делами службы и никогда не говорил с ним на посторонние темы. Да и вообще много не говорил, ибо сам был поглощен делами, которых всегда скапливалось немало. Часто граф отпускал своего адъютанта пораньше, а сам засиживался допоздна.

Через месяц после своего назначения Жанно набрался храбрости и спросил у родственника, что он думает о его успехах, ибо барону всегда нужно было это знать. В пансионе его преподаватели-иезуиты всегда щедро раздавали и критику, и похвалы; в университете всё становилось ясно на экзаменах. А тут непонятно.

Кристоф, оторвавшись от карты, произнес загадочно:

– Так, как я ожидал.

– Но как - плохо, хорошо?
– допытывался Лёвенштерн.
– Я совсем дурак или есть надежда на исправление?

Ливен невольно рассмеялся.

– Вы не повторяете одних и тех же ошибок дважды, - ответил он.
– Это вам в плюс. Но есть над чем работать.

Он вернулся к своему занятию.

Барон понял, что большего от него было не добиться. Он поблагодарил его и поехал к себе домой, так как служба на сегодня была закончена.

Пулавы, Подолия, апрель 1806 г.

Князь Адам Чарторыйский, прочитав ответное послание императора Александра, достал ящик с набором из десяти кинжалов и начал их кидать в дальнюю стену своего кабинета выверенными, точными, скупыми движениями. Стена была обита полосатыми сине-золотыми обоями, и он стремился, чтобы вонзающиеся в шёлк кинжалы образовывали горизонтальный ровный ряд: одна полоска - один кинжал. Сперва так и выходило. Потом он немного сбился, чертыхнулся, и продолжал далее.