Чтение онлайн

17 мая

Дорогой Длинноногий Дядюшка,

Пишу очень коротко, так как при виде пера у меня начинает ныть плечо. Целый день конспекты, вечером бессмертный роман, выходит слишком много писанины.

Через три недели, начиная со следующей среды, состоится церемония вручения дипломов. Мне кажется, Вы могли бы приехать и познакомиться со мной, если не приедете, я возненавижу Вас! Джулия приглашает мастера Джерви, как члена своей семьи, Салли зовет Джимми Мак-Б., как члена своей семьи, а кого же остается пригласить мне? Только Вас и Липпет, а ее я не хочу. Пожалуйста, приезжайте.

Ваша, страдающая от привязанности и писчей судороги,

«КУДРЯВАЯ ИВА»,

19 июня

Дорогой Длинноногий Дядюшка,

Я – выпускница колледжа! Мой диплом лежит в нижнем ящике комода с моими двумя лучшими платьями. Церемония вручения прошла как обычно, во время важных моментов несколько раз шел дождь. Благодарю Вас за розы. Они были великолепны. Мастер Джерви и Мастер Джимми тоже подарили мне розы, но я оставила их в ванной, а Ваши несла на шествии класса.

И вот я прибыла в «Кудрявую Иву» на лето, а быть может, и навсегда. Стол и проживание здесь недороги, окрестности тихи и способствуют ведению литературной жизни. Чего еще желать писателю, который едва сводит концы с концами? Я потеряла голову от своей книги. Я думаю о ней сразу, как проснусь, и вижу ее во сне по ночам. Все, что мне нужно, это спокойствие, тишина и уйма времени для работы (в сочетании с сытными трапезами).

Мастер Джерви приедет в августе примерно на неделю, а Джимми Мак-Брайд собирается как-нибудь заскочить в один из летних месяцев. Теперь он связан с облигационным домом и ездит по стране, продавая облигации банкам. Он хочет совместить в одной поездке посещение «Национального Фермерского» в Корнерс и меня.

Вы видите, что «Кудрявая Ива» не совсем лишена общества. Я бы ждала, что Вы проедете мимо нас на машине, если бы уже не поняла, что это безнадежно. Когда Вы не приехали на мою церемонию, я вырвала Вас из своего сердца и навеки похоронила Вас.

24 июля

Дражайший Длинноногий Дядюшка,

Работа – это такое удовольствие, или Вы не работаете? Особенно приятно, когда этой работой хочется заниматься больше всего на свете. Этим летом я пишу настолько быстро, насколько успевает за день мое перо, и единственное, что меня не устраивает, это то, что дни не достаточно длинны, чтобы записать все свои прекрасные, ценные и занимательные мысли.

Я закончила второй вариант моей книги и планирую начать третий, завтра утром, в половине восьмого. Это самая очаровательная книга на свете, честно. Я ни о чем другом не думаю. Я едва дожидаюсь наступления утра, чтобы одеться и поесть перед тем, как начать; затем я пишу, пишу и пишу до тех пор, пока меня внезапно не охватывает такая усталость, что я с трудом могу передвигаться. Тогда я выхожу с Колин (новой пастушьей собакой), брожу по полям и набираюсь свежих мыслей для завтрашнего дня. Это самая прекрасная книга, какую Вам доводилось видеть… о, простите, я это уже говорила.

Вы ведь не считаете меня тщеславной, милый Дядюшка?

Это вовсе не так, просто сейчас я полна энтузиазма. Возможно, позже я остыну, буду критична и пренебрежительна. Нет, уверена, что я такой не буду! На сей раз я создала настоящую книгу. Скоро Вы сами увидите.

Постараюсь немного поговорить о чем-нибудь другом. Я не рассказывала Вам, что Амасай и Кэрри поженились в мае? Они по-прежнему тут работают, но насколько я могу судить, брак испортил их обоих. Обычно, когда он топал по грязи или ронял пепел на пол, она смеялась, а теперь – слышали бы Вы, как она бранится! И она перестала завивать свои волосы. Амасай, обычно такой предупредительный, когда дело касалось выбивания ковриков или таскания дров, ворчит, если ему предлагают нечто подобное. К тому же, его галстуки стали совершенно тусклыми – коричневыми и черными, в то время как раньше они были алыми и пурпурными. Я твердо решила никогда не выходить замуж. Это, явно, разрушительный процесс.

На ферме не слишком много новостей. Все животные прекрасно себя чувствуют. Свиньи необыкновенно упитанны, коровы, похоже, удовлетворены, а куры отлично несутся. Вас интересует домашняя птица? Если да, то позвольте рекомендовать бесценную вещицу под названием «200 яиц с одной курицы в год». Я подумываю запустить будущей весной инкубатор и растить бройлеров. Как видите, я прочно осела в «Кудрявой Иве». Я решила жить здесь, пока не напишу 114 романов, как мать Энтони Троллопа. Тогда я завершу труд моей жизни и смогу удалиться от дел и путешествовать.

Мистер Джеймс Мак-Брайд провел у нас прошлое воскресенье. На обед были жареный цыпленок и мороженое, и то и другое он, по всей видимости, оценил. Я была ужасно рада его видеть; он в одно мгновение напомнил, что существует большой мир. Для бедного Джимми, торгующего в розницу своими акциями, настали тяжелые времена. «Национальный Фермерский» в Корнерс не имеет с ними ничего общего, несмотря на то, что выплачивает за них шесть, а то и семь процентов прибыли. Я думаю, что, в конце концов, он вернется домой в Вустер и станет работать на фабрике своего отца. Он слишком открытый, доверчивый и добросердечный, чтобы сделать успешную финансовую карьеру. Однако менеджер преуспевающей фабрики по производству рабочей спецодежды – должность весьма желанная, Вы не находите? В данный момент он воротит нос от джинсовых комбинезонов, но он еще придет к ним.

Надеюсь, Вы оцените тот факт, что это длинное письмо написано особой, страдающей писчей судорогой. Но я все еще люблю Вас, милый Дядюшка, и я очень счастлива. В окружении прелестного пейзажа, при наличии огромного количества еды, удобной четырехпозиционной кровати, стопки чистой бумаги и пинты чернил, чего еще можно желать на всем белом свете?

Неизменно Ваша,

PS. Почтальон принес кое-какие новости. Нам следует ожидать мастера Джерви в будущую пятницу, на неделю. Это весьма приятная перспектива, боюсь только, что это скажется на моей книге. Мастер Джерви слишком придирчив.

27 августа

Дорогой Длинноногий Дядюшка,

Интересно, где вы теперь?

Я никогда не знаю, в какой части света Вы находитесь, надеюсь, все же, что Вы не в Нью-Йорке в эту кошмарную погоду. Я надеюсь, что Вы на вершине какой-нибудь горы (но не в Швейцарии, а где-нибудь поближе), смотрите на снег и думаете обо мне. Прошу Вас, думайте обо мне. Я совершенно одинока и хочу, чтобы обо мне думали. Ах, Дядюшка, как бы мне хотелось Вас узнать! Тогда, чувствуя себя одинокими, мы могли бы друг друга подбадривать.

Мне кажется, что я больше не смогу оставаться в «Кудрявой Иве». Я подумываю о переезде. Салли хочет будущей зимой устроиться на работу по контракту в Бостоне. Вы не считаете, что для меня было бы хорошо поехать с ней, там мы могли бы открыть совместную студию? Я бы писала, пока она УСТРАИВАЕТСЯ, а вечера мы проводили бы вместе. Вечера тянутся бесконечно, когда не с кем поговорить, кроме как с Семплами, Кэрри и Амасаем. Я знаю заранее, что Вам не понравится моя идея со студией. Я уже мысленно вижу письмо Вашего секретаря:

«Мисс Джеруше Эббот.

СУДАРЫНЯ,

Мистер Смит предпочитает, чтобы Вы оставались в «Кудрявой Иве».

С уважением,

ЭЛМЕР Х. ГРИГГС».

Я ненавижу Вашего секретаря. Я уверена, что тот, кого зовут Элмер Х. Григгс, должно быть, страшный человек. Но право же, Дядюшка, мне кажется, я должна поехать в Бостон. Я не могу здесь находиться. Если в скором времени ничего не произойдет, я от полнейшего отчаяния брошусь в силосную яму.

Боже правый, как жарко! Вся трава выгорела, ручьи пересохли, дороги покрыты пылью. Уже много недель нет дождей.

Читая это письмо, может показаться, что я страдаю бешенством, но это не так. Просто я нуждаюсь в семье.

До свидания, милейший Дядюшка.

Как бы мне хотелось Вас узнать.

«КУДРЯВАЯ ИВА»,

19 сентября

Дорогой Дядюшка,

Случилось нечто, и мне нужен совет. Мне нужен именно Ваш совет и ничей другой в мире. Могу ли я с Вами встретиться? Говорить намного легче, чем писать; боюсь, Ваш секретарь может вскрыть письмо.

PS. Я очень несчастна.

«КУДРЯВАЯ ИВА»,

3 октября

Дорогой Длинноногий Дядюшка,

Сегодня утром от Вас пришла записка, написанная Вашей собственной, и, надо сказать, довольно дрожащей рукой! Мне так жаль, что Вы болели. Если б я знала, я бы не тревожила Вас своими делами. Да, я расскажу о своей беде, но это довольно трудно написать и это ОЧЕНЬ ЛИЧНОЕ. Прошу Вас, сожгите это письмо.

Прежде чем начать, вот чек на одну тысячу долларов. Забавно, да, что именно я высылаю Вам чек? Как Вы думаете, где я его достала?

Я продала свой рассказ, Дядюшка. Он будет опубликован серией из семи частей, а потом выйдет единой книгой! Вы, наверное, считаете, что я обезумела от радости, но нет. Я совершенно равнодушна. Естественно, я рада, что начала расплачиваться с Вами, – я должна Вам еще более двух тысяч. Я верну их частями. И вот что, пожалуйста, пусть Вас не ужасает необходимость взять деньги, ибо для меня счастье вернуть их Вам. Я должна Вам намного больше, чем просто деньги, и всю свою жизнь я буду продолжать расплачиваться за остальное благодарностью и любовью.

А теперь, Дядюшка, о другом; прошу Вас, дайте мне свой самый мудрый совет, невзирая на то, понравится он мне, по Вашему мнению, или нет.

Вы знаете, что у меня всегда было к Вам особенное чувство; Вы в некотором роде олицетворяли всю мою семью. Но Вы, я полагаю, не будете против, если я скажу, что испытываю значительно более особенное чувство к другому мужчине? Верно, для Вас не составит большого труда догадаться, кто это. Подозреваю, что уже долгое время в моих письмах слишком много мастера Джерви.

Как бы я хотела, чтобы Вы поняли, какой он и как безоговорочно мы подходим друг другу. Мы обо всем думаем одинаково, боюсь, что у меня появилась склонность переделывать свои мысли под его! Но он почти всегда прав; понимаете, так и должно быть, он ведь на четырнадцать лет меня старше. Хотя в иных случаях он ведет себя как сущий мальчишка и очень нуждается, чтобы за ним ухаживали; он понятия не имеет о том, что когда идет дождь, следует носить галоши. Мы с ним смеемся над одним и тем же, а это много значит; ужасно, когда чувство юмора одного человека вступает в противоречие с чувством юмора другого. Я не думаю, что возможно наведение мостов над подобной бездной!

И он… а, впрочем! Он – это он, и я по нему скучаю, скучаю и еще раз скучаю. Кажется, что весь мир пуст и отзывается болью. Я ненавижу лунный свет, оттого что он так красив, а его нет рядом, чтобы увидеть его вместе со мной. Но, может быть, Вы тоже любили кого-то и понимаете, о чем я? Если так, то мне не нужно объяснять; если же нет, то я не могу объяснить.

Тем не менее, это то, что я чувствую, и я отказалась выйти за него замуж.

Я не сказала, почему; я просто хранила молчание и была несчастна. Я не могла придумать, что сказать. И вот он уехал, вообразив, что я хочу выйти за Джимми Мак-Брайда, а это совсем не так. Я и не думаю о браке с Джимми; он еще не достаточно взрослый. Но мы с мастером Джерви страшно запутались в недоразумении и оскорбили чувства друг друга. Я отправила его восвояси не потому, что он мне не нравится, а потому, что он мне очень нравится. Я боялась, чтобы он не пожалел об этом в будущем, – а я бы этого не перенесла! Я считала неправильным, что особа без происхождения, такая, как я, войдет в такую семью, как у него. Я никогда не говорила ему о сиротском приюте, и мне не хотелось объяснять, что я не знаю, кто я. Понимаете, может, я ЧУДОВИЩЕ. А его семья – люди гордые, но и я тоже гордая!

Помимо прочего, я Вам некоторым образом обязана. После того, как мне дали образование, чтобы я стала писательницей, я должна, по крайней мере, попытаться ею стать. Вряд ли будет справедливо принять от Вас образование, а потом сойти с дистанции, не воспользовавшись им. Но теперь, когда я намерена получить возможность вернуть деньги, я чувствую, что уже частично оплатила долг. Кроме того, полагаю, я могла бы продолжать быть писателем, даже если выйду замуж. Эти две профессии не обязательно взаимоисключаемы.

Я много об этом думала. Конечно, он социалист и у него нетрадиционные идеи; быть может, он не столь сильно противился бы женитьбе на девушке из пролетарского класса, как некоторые мужчины. Наверное, когда два человека находятся в абсолютной гармонии, всегда счастливы вместе и одиноки врозь, они не должны допускать, чтобы что-либо в мире их разлучило.

Конечно, я ХОЧУ в это верить! Но мне хотелось бы узнать Ваше беспристрастное мнение. Вы, вероятно, тоже являетесь частью семьи и посмотрите на это с практической точки зрения, а не просто по-человечески сочувствуя. Вот видите, как смело я все Вам изложила.

Положим, я поеду к нему и объясню, что дело не в Джимми, а в приюте Джона Грайера, не будет ли это с моей стороны отвратительным поступком? Это потребует изрядного мужества. Лучше уж я буду несчастной до конца моих дней.

Это произошло почти два месяца назад; с тех пор, как он был здесь, я не получила от него ни слова. Я почти приспособилась к ощущению разбитого сердца, когда пришло письмо от Джулии, которое вновь меня взволновало. Она сказала – весьма небрежно – что «дядя Джервис» целую ночь провел под грозовым дождем, во время охоты в Канаде, и с тех пор лежит с пневмонией. А я об этом не знала. Меня задело, что он просто канул в пустоту, не сказав ни слова. Мне кажется, он очень несчастен, и я знаю, что я тоже несчастна!

Как по-Вашему мне следует поступить?

6 октября

Дражайший Длинноногий Дядюшка,

Ну, конечно, я приеду – в будущую среду, в половине пятого вечера. БЕЗУСЛОВНО, я найду дорогу. Я была в Нью-Йорке три раза и я совсем не ребенок. Не могу поверить, что я действительно увижу Вас, – я так долго Вас ВЫДУМЫВАЛА, что верится с трудом в то, что Вы осязаемый человек из плоти и крови.

Дядюшка, Вы ужасно добры, что возитесь со мной, еще не окрепнув после болезни. Будьте осторожны и не подхватите простуду. Из-за этих дождевых потоков такая сырость.

С любовью,

PS. У меня мелькнула страшная мысль. У Вас есть дворецкий? Я боюсь дворецких, и если он откроет дверь, я упаду в обморок прямо на ступеньках. Что мне ему сказать? Вы не назвали мне своего имени. Должна ли я спросить мистера Смита?

Четверг утром

Дражайший Мастер-Джерви-Длинноногий-Дядюшка Пендлтон-Смит,

Ты спал прошлую ночь? Я нет. Глаз не сомкнула. Я была слишком изумлена, взволнована, смущена и счастлива. Мне не верится, что я когда-нибудь снова смогу спать или есть. Но надеюсь, что ты спал; понимаешь, ты должен спать, чтобы скорее поправиться и приехать ко мне.

Дорогой мой, мне невыносимо думать, как сильно ты был болен, а я все это время ничего не знала. Когда доктор вчера спустился, чтобы посадить меня в такси, он сказал, что в течение трех дней на тебе ставили крест. О Боже, если бы это произошло, мир для меня погрузился бы во мрак. Я предполагаю, что этот день наступит когда-нибудь, в отдаленном будущем, – один из нас покинет другого. Но, по крайней мере, у нас останутся наше счастье и воспоминания, чтобы продолжать жить.

Я хотела тебя подбодрить, а вместо этого мне следует подбодрить себя. Так как, будучи счастливее, чем я могла когда-либо мечтать, я стала также рассудительнее. Ощущение, что что-то может случиться, ложится тенью на мое сердце. Прежде я всегда была легкомысленной, беззаботной и беспечной, ибо мне нечего было терять. Но теперь… всю оставшуюся жизнь меня будет преследовать Большое Беспокойство. Когда ты будешь далеко от меня, я стану думать обо всех автомобилях, которые могут тебя переехать, или о рекламных вывесках, которые могут упасть тебе на голову, или о мерзких извивающихся микробах, которых ты, возможно, глотаешь. Я навсегда лишилась душевного спокойствия, и тем не менее, как раз к банальному спокойствию я никогда не проявляла особого интереса.

Поправляйся, пожалуйста, скорее, скорее, скорее. Я хочу, чтобы ты был рядом, и я могла дотронуться до тебя и убедиться, что ты настоящий. Мы провели вместе такие ничтожно короткие полчаса! Боюсь, что они мне, наверное, приснились. Если бы я только была членом твоей семьи (очень дальней, четвертой кузиной), я могла бы навещать тебя каждый день, читать вслух, взбивать твою подушку, разглаживать те две маленькие морщинки на твоем лбу и делать так, чтобы уголки твоих губ приподымались в славной, радостной улыбке. Но ты ведь снова радуешься, да? Вчера, когда я была у тебя, ты радовался. Доктор сказал, что я, должно быть, хорошая сиделка, что ты выглядишь на десять лет моложе. Я надеюсь, что не всякий влюбленный становится моложе на десять лет. Ты все еще будешь любить меня, дорогой, если окажется, что мне всего одиннадцать?

Вчера был самый чудесный день в моей жизни. Если я доживу до девяноста девяти лет, я и тогда не забуду ни единой мелочи. Девушка, покинувшая «Кудрявую Иву» на рассвете, в корне отличалась от той, что вернулась вечером. Миссис Семпл пришла будить меня в половине пятого утра. Я вскочила в темноте, сна ни в одном глазу, и первой мыслью, пришедшей мне в голову, было: «Я увижу Длинноногого Дядюшку!» Я позавтракала на кухне при свете свечи, после чего проехала пять миль до станции через блистательное октябрьское буйство красок. По дороге взошло солнце, красные клены и кизил засверкали малиновым и оранжевым, а каменные стены и кукурузные поля заискрились от инея; воздух был резким, чистым и многообещающим. Я знала, что что-то должно произойти. Всю дорогу в поезде рельсы пели мне: «Ты увидишь Длинноногого Дядюшку». Это придавало мне чувство уверенности. У меня была такая вера в то, что Дядюшка способен во всем правильно разобраться. И я знала, что где-то другой мужчина – дороже, чем Дядюшка – хотел меня увидеть, и каким-то образом почувствовала, что до конца моего путешествия я встречу также и его. И видишь!

Когда я подъехала к дому на Мэдисон-авеню, он выглядел таким внушительным, коричневым и неприступным, что я не посмела войти, а стала ходить вокруг него, чтобы собраться с духом. Но мне ни капельки не нужно было бояться, – твой дворецкий такой по отечески милый старичок, что я сразу почувствовала себя как дома. «Вы мисс Эббот?», спросил он меня и я сказала: «Да», так что мне все же не пришлось спрашивать мистера Смита. Он велел мне подождать в гостиной. Это была весьма темная, великолепная, в мужском вкусе, комната. Я села на краешек большого кресла с мягкой обивкой, все время говоря себе:

«Я увижу Длинноногого Дядюшку! Я увижу Длинноногого Дядюшку!»

Потом он вернулся собственной персоной и вежливо попросил меня пройти в библиотеку. Я была так возбуждена, что мои ноги, право же, отказывались меня нести. У двери он обернулся и прошептал: «Он очень болен, мисс. Это первый день, когда ему разрешили садиться. Вы же не станете волновать его своим долгим присутствием?» По тому, как он это сказал, я поняла, что он тебя любит, и я считаю, что он душка!

Затем он постучал и произнес: «Мисс Эббот», я вошла, и дверь за мной закрылась.

Здесь было так темно после ярко освещенного холла, что какое-то мгновение я едва могла что-то разобрать. Потом я увидела большое, мягкое кресло у камина, сверкающий чайный столик и подле него кресло поменьше. И я поняла, что в большом кресле сидит человек, поддерживаемый подушками, и его колени укрывает плед. Прежде чем я остановила его, он поднялся, – довольно неуверенно – оперся на спинку кресла и просто смотрел на меня, не говоря ни слова. А потом… потом… я увидела, что это ты! Но даже тогда я не поняла. Я подумала, что Дядюшка заставил тебя приехать, чтобы повидаться со мной или сделать мне сюрприз.

Потом ты засмеялся, протянул руку и сказал: «Милая малышка Джуди, разве ты не догадалась, что Длинноногий Дядюшка – это я?»

Через мгновение до меня дошло. Ах, но какой же я была тупицей! Сотни мелочей могли подсказать мне это, если бы я имела чуточку сообразительности. Дядюшка, из меня не вышло бы хорошего детектива, верно? Джерви? Как мне тебя называть? Просто «Джерви» звучит неуважительно, а я не могу быть неуважительной к тебе!

Мы провели очаровательных полчаса, когда пришел доктор и отослал меня прочь. Добравшись до станции, я была в таком оцепенении, что чуть не села на поезд до Сент-Луиса. И ты был тоже изрядно ошеломлен. Ты забыл угостить меня чаем. Но мы оба очень-очень счастливы, ведь так? Я ехала в «Кудрявую Иву» в сумерках, но ах, как сияли звезды! А нынче утром я отправилась на прогулку с Колин по всем местам, где мы с тобою были, и вспоминала, что ты говорил и как смотрел. Лес сегодня отливает бронзой, и воздух напоен морозной свежестью. Погода располагает к ВОСХОЖДЕНИЮ. Как бы мне хотелось, чтоб ты был здесь и поднялся со мною в горы. Я нестерпимо скучаю по тебе, милый Джерви, но это счастливое ощущение; вскоре мы будем вместе. Право же, мы принадлежим друг другу, кроме шуток. Странное ощущение оттого, что я, наконец, кому-то принадлежу, правда? Оно кажется очень-очень приятным.

И я сделаю все, чтобы ты никогда, ни на один миг, ни о чем не пожалел.

Во веки веков твоя,

PS. Это первое любовное письмо, которое я написала. Разве не забавно, что я знаю, как это делается?