Чтение онлайн

Мне никак не удавалось понять, что у нее в голове. Вначале этот вопрос о моем обещании Киану, теперь — относительная свобода. Когда я в прошлый раз просил, почти умолял ее остановить куратора, она дала понять свою позицию. Что успело измениться за эти часы? Неужели передумала не вмешиваться? Но даже если так, ни в одном варианте спасения осужденных не было меня. Для разговора с куратором — похоже, единственным, кто способен повлиять на казнь, — я был не нужен. То, что предлагал Киан, называлось предательством Империи в лице ее исполнителей. А она была одним из них. Тогда что еще?

Но вслух я так и не рискнул произнести крутившиеся на языке вопросы: боялся спугнуть, возможно, единственный реальный шанс. И просто ждал, когда она, наконец, расскажет, к чему весь этот диалог.

— Я хочу знать, что случилось на самом деле десять лет назад, — это прозвучало как просьба, будто я мог отказаться, не боясь последствий. Будто был выбор. Только от слишком тяжелых и до сих пор четких воспоминаний по телу пробежали мурашки. Стоило многих усилий не оскалиться в ответ. — Расскажешь?

— К чему эти вопросы?

Она молчала дольше, чем я думал. Отвернулась от окна и, не опуская рук, прислонилась к стене. Я поднял сложенные на ногах тяжелые цепи и не без удовольствия сбросил их на пол. От громкого резкого звука женщина чуть дернулась, подняв плечи.

— В моих руках твоя жизнь, — ее голос опять был абсолютно ровным, лишенным эмоций. Такая интонация и пугала больше всего, с силой дергая что-то внутри. Но в то же время она первая, кто сказал это без презрения и насмешки. Не пытаясь задеть достоинство — только показала, что лежит на одной из чаш весов. — И я хочу поступить правильно.

На несколько долгих секунд я завис, пытаясь принять решение и не брать в расчет то, кому должен дать ответ. Хотя было кое-что, одна деталь, которая заглушила мою ненависть к ней. Все ее действия и слова, и даже то наказание, не приносили ей никакого удовольствия. Это была необходимость, альтернативой которой наверняка могло бы стать мое положение. Всего лишь моя догадка, но сейчас, когда она выглядела почти человеком, казалась весьма реалистичной. Жаль, что я задумался об этом только сейчас.

Я опять наклонился на стену, невольно поморщившись от прикосновения. Просто слишком сложно было ни на что не опираться. И голову тоже после достаточно сильных ударов хотелось хоть на минуту опустить на грудь. Но о физической боли я почти не думал, не раскладывал по полочкам ощущения — привык, что каждую секунду чувствую боль, как признак того, что все еще жив. Начинало колотить из-за этой неопределенности, которая слишком сильно била по нервам: так, что начинало сдавливать горло.

— Можешь не прятать метку. Никто не зайдет. Я знаю, что ты можешь направить силу на регенерацию, — на мой удивленный взгляд она пояснила: — иначе после бича ты бы не выжил.

Я скептически отнесся к такому предложению, но раз она уже все поняла, чем я рискую? И без того много факторов, мешающих сосредоточиться. Вдох-выдох, и я второй раз за долгие годы решился использовать силу по-настоящему. Все так же — медленно и постепенно — она возвращала коже виска и запястий уродство, за которое мне было стыдно. Но я не отводил взгляда, пытаясь уловить любой оттенок эмоций на ее лице. И увидел, как едва-едва нахмурились ее брови.

— Как ты это делаешь? — на вопрос нахмурился уже я. Одно дело подтвердить то, что и так ей известно, другое — показать лазейку, которую она вполне сможет устранить.

— Мне повезло, — с опаской бросил я и невольно выгнул спину, когда чуть зажившие раны стали зарубцовываться. Ощущение было такое, будто кто-то проходится по спине ледяными пальцами. Неприятно. Но когда-то было куда больнее.

Мы молчали долго. И эта тишина становилась давящей. Как назло, вокруг вообще не было звуков. Никто не ругался, не топал по скрипучим половицам лестницы. Не кричал… Я видел, что она хотела получить ответ на свой вопрос, но как рассказать о том, что так долго мучило и убивало изнутри, заставляя выть и сбивать в кровь костяшки? О том, что сломало меня десять лет назад. Я не смогу говорить так же бесстрастно, как говорила она об одной из своих ошибок. И не смогу принять отсутствие ее реакции на мою историю. Но то, о чем я никому никогда не говорил, просилось наружу. И я сдался.

— Наш отец распорядился указать в бумагах имя будущего Императора. По предположениям приближенных, им должен был стать я, как обладатель более мощной, Темной, силы. Хотя Ясон был старше, и он всегда хотел этого больше меня, но у него был не тот характер… — голос захрипел, и я растерянно закрыл глаза, пытаясь прогнать воспоминания. — Отцу не нравилось, что брат проявлял эмоции в любых ситуациях, переговорах, даже в поединке. И не мог догнать по силе меня. А потом отец заболел. Я не мог помочь ему: возраст брал свое, Природа брала свое. И в тот день, когда ему стало чуть лучше, я… я просил его передумать. Дать Ясону шанс стать тем, кем он хочет быть. Говорил, что он достоин не меньше моего. Но отец не слушал. Мы тогда очень сильно поссорились. И тот разговор, — я прикусил губу, выгоняя из памяти ту картину. Императорские покои с высокими белыми потолками, украшенными мозаикой, кровать с оранжевым атласным балдахином, на которой полулежал отец. И ярость, с которой он смотрел мне в глаза за то, что я посмел идти против его воли.

— Я ни о чем не жалел сильнее, потому что он стал последним. Я знал, что время его смерти медленно подходило, но не думал, что не успею попрощаться и попросить прощения. Через несколько часов отец умер, а потом за мной пришли. Брат обвинил меня в убийстве, — я впился поломанными ногтями в кожу предплечья через тонкую ткань рубашки и тихо зашипел. Даже сейчас не верилось, что все это происходило на самом деле. — Он столько всего наговорил, кричал, пока меня тащили в подземные камеры. Что разочарован во мне, что ненавидит, что заставит заплатить за смерть отца. А я ничего не мог понять, не слышал даже, пытаясь как-то… это… — голос не слушался: дрожал. Пришлось остановиться. Только сейчас я заметил, что под пальцами левой руки расползалась прорванная ткань. — Почему мой родной брат, из-за которого и произошла ссора, думает, что я стал предателем и отцеубийцей ради того, чтобы занять его место. Но я никогда этого не хотел! Уже потом, когда мы остались один на один в тесной камере пыток, я начал понимать. Не поверил. Но убедился в правде, когда брат вытащил из огня раскаленное тавро. Он был предателем. Он воспользовался моментом, чтобы обвинить меня, и убил. И ничуть не жалел об этом. Наслаждался. И я… я хорошо помню свой крик, и то отчаяние, которое… — мне не хватило сил найти подходящее слово, чтобы описать ту боль, немыслимую боль, проедающую насквозь. — А он смеялся, ставя это клеймо предателя на моем лице, и говорил, как рассказал обо всем матери. Говорил, что она хочет моей смерти. Думаю, в этот момент он не лгал, а я понял, что больше ничего не могу. Что я никто, что нет у меня больше ни семьи, ни имени, ни будущего. Он сказал, что хочет… отомстить за то, что я всегда был первым, прежде чем подписать смертный приговор. Мой родной брат.

Мне была невыносима мысль о нашем родстве. Самый близкий человек отнял у меня все, чем я дорожил. Как я мог не заметить, что за братской любовью он прятал черную зависть? Мне опять стало больно, как не было больно от голода или ударов бича. И опять вина забилась где-то внутри за то, что я посмел забыть свою главную и единственную цель — возмездие. Но я забыл, иначе не выжил бы даже в первые сутки после тех событий. А теперь насильственное возвращение изламывало все тело в поисках эмоционального выхода. Но я не мог ни ударить, ни сломать, ни даже закричать. Оставалось только сжимать челюсти, до крови прикусывая язык. Нужно было заставить себя договорить.

— Я как будто сломался изнутри и ни на что больше не реагировал. Даже не помню, как кто-то вытаскивал меня из пыточной, умоляя бежать, пока не стало поздно. Я тогда даже не думал о мести. Мне кажется, тогда я вообще ни о чем не думал.

Я замолк. Слишком тяжелыми оказались воспоминания. Неверие, страх, боль, пустота, побег. Караван работорговцев, на который я нарвался в предгорье. О том, что было потом, я предпочел не вспоминать.

Но воспоминания все равно всплыли. Показательные порки, попытки сломать и подчинить, унижения, бесконечные часы работы под солнцем, убийства и кровь таких же рабов, как я, на моих руках. Бесконечная череда господ, их заплывших довольных лиц, потных и липких рук, ощупывающих тела, как бездушное имущество. Десять лет унижений, вынужденной покорности и боли. Боли, боли, боли.