Чтение онлайн

Начо Кайседо все больше удалялся от этого света, он не успел перевести дух после первого избиения, как в мозгу вновь ярким салютом отозвались очередные пинки в голову, и это были уже узкие туфли с острыми носами, и магистрат не увидел, а почуял близость Красотки или же смерти, кто же это писал, что вонь чрева его нестерпима? В сознании у него замелькали всякие разные глупости, веселившие его видения — он умирал.

У магистрата были галлюцинации, как в тот раз, когда он пил шаманское зелье яге в Путумайо или когда его первые ученики незаметно скормили ему ЛСД: он пришел домой с головой, битком набитой видениями из загробного мира, так и начались его заигрывания с будущим, его прозрения, которые посещали его на протяжении всей жизни, представлялись с леденящей кровь точностью, теперь же это было пророчество о страданиях целой страны, которому суждено воплотиться сначала на примере его собственной семьи, худшее из самых ужасных его пророчеств; он стал бредить: единорог и дьявол заглядывают ему в лицо, любое диковинное животное обогащает хозяина, миллионы языков вылизывают отбросы, горе всем, и будут извлечены из земли кости первого человека-бандита, и начнется всеобщая резня, и детей соберут, чтобы пожрать их, и осел будет цениться больше ребенка, дети — пушечное мясо, убийцам курят фимиам, герои объявлены преступниками, темной язвой гноится безнаказанность, кто-то лежит, убиваю я, убиваешь ты, уничтожают того, кто возвысит голос, одного достойного среди миллионов недостойных, менее чем за месяц убито трое просветленных, молодые и старые собираются во тьме, плохие приметы, гниение, землетрясение, вспомните о земле, — взывает земля, — страна без души, только секс и желудок, приверженцы войны разжигают все больше и больше войн, идиотизм ужасает, коррупционеры процветают и блудят прямо на празднике Пресвятого Сердца, вся страна — кладбище, никто не умирает от старости, пытки, замученные, призраки жертв клубятся в воздухе, трое завладевают землей трех тысяч, черный зверь наложил свою лапу, похищают и живых, и мертвых, режут головы, вселенная — жертва, без страха не ступишь на землю ногой, страх на лицах, реки-могилы, никто не виноват, убийца — хозяин жизни, ни один президент не избегнет роли преступника, выбери он действие или бездействие, процветающая страна больна, коррумпированный генерал назначен послом, законы перерождаются в смрадный идиотизм, адские послания, школа варварства, внушающие отвращение политики взойдут на борт своих самолетов и полетят отмечать победу в Катманду, они станут рядиться в одежды священнослужителей, в антибиотиках зародятся тлетворные грибы, смерть будет витать в воздухе, никто уже не будет ни с кем разговаривать, воцарится черная ночь, плавучие города не спасут, когда планета начнет агонизировать, бесчисленные космические корабли отправятся заселять другие планеты, эта страна — вне закона, гнилая Земля останется на милость гнилой страны, прогнившая страна канет вместе с прогнившей Землей в наполненных гнилью пропастях вселенной; уже светает? Его потянуло слиться с кровавой линией горизонта, и до него донесся голос Нимио Кадены, когда тот закричал: «Ты слышишь меня?» — но он не пожелал ему ответить или не смог, ему это было неважно, он чувствовал, что должен уйти, и он хотел уйти, хотел распасться, но почему-то не уходил, почему-то продолжал оставаться среди людей.

В длинный черный грузовик поднимались люди Нимио Кадены, лезли с шутками и вскриками, будто вздохами нетерпения, и искали себе место под драным полотняным тентом в кузове: жидкие водянистые глаза, красные зрачки, облизывавшие губы языки, почерневшие зубы. Кто-то устраивался на деревянном полу, кто-то предпочел остаться на ногах, при этом все, как и их главарь, вооружены револьверами и пистолетами, ножами и мачете — орудиями убийства, спрятанными под мышкой, ближе к горячему сердцу. Такое снаряжение стало следствием уверенности команданте в том, что Цезарь Сантакрус непременно будет на вечеринке со своими лучшими людьми, да и у магистрата телохранители имеются. Это был тактический прием, но вместе с тем — безумие.

Еще не рассвело; заря еще только собиралась проклюнуться, и ночь была чернильно-черна. Ледяной ветер раскачивал брезент тента, вздувал его, трепал по ветру, словно флаг. Вокруг Нимио Кадены сгрудились Доктор М., Клещ и Мордоручка. Красотка, Сансвин и Шкварка сели в кабину вместе с тем же водителем, что крутил баранку попавшего в аварию фургона, — именно он хорошо знал, в какой района города и к какому дому они направлялись. Вновь прибывшие, те, что были в плащах и шляпах, знали только Нимио Кадену и только его признавали. Их было человек двенадцать — пятнадцать; одни в пути курили, сидя на корточках, другие растянулись на полу, подложив под голову руки и надеясь компенсировать недосып. Кто-то, сев рядом друг с другом, переговаривался, но в конце концов в кузове воцарился козлиный голос Нимио Кадены; его блеяние пробивалось сквозь грохот грузовика, ковылявшего по грунтовой дороге к шоссе.

— Это напоминает мне тот раз в Сан-Мартине, — многозначительно начал Нимио. — Там нас ждало семь кроваток и семь женщин на них — на спинке, без одеяла. — Слушатели начали скалиться. — Перепугались, бедняжки, и не зря; две были дочками алькальда, три — проститутками, одна — школьной училкой, а еще одна монашкой. — Теперь грохнул уже общий хохот, ржали все, словно хлынул поток кипящей воды. — Единственная съедобная монашка, которую мы нашли в этом монастыре среди столетних невест Христовых. Семь перед семью рядами воинов, готовых их оприходовать, сеньоры. — Еще один взрыв хохота. — А нас было человек девяносто. — Удвоенный взрыв хохота. — А мы парни страстные, томимся в очереди. И между делом помогаем себе ручками. — Команданте медленно сжимал и разжимал кулак, рот раскрылся, язык болтается. — Из семи удостоенных этой чести шесть сломались, я хотел сказать, лишились чувств, причем задолго до того, как иссякли бесконечные очереди. И только монашка выдержала всю эту свистопляску. Вся потом изошла. С белого ее одеяния капало, глаза — в потолок: можно было подумать, что она Господу молится, но нет, у нее просто крыша съехала. — В очередной раз из множества глоток вырвался хохот, будто прорвалась плотина. Сам Нимио загоготал так, что челюсть у него заходила ходуном. — А еще было дело в одном поместье, — задумчиво проговорил он. — Хозяин там оказался вроде как совсем дурачок: поставил перед входом в дом две колонны розового мрамора — римлянином хотел прикинуться. На одной колонне стоял испанский доспех, из этих, которые рыцарские, с каской, или шлемом, или полушлемом, с кольчугой и наплечниками, с нагрудником, перчатками и наколенниками, и все проржавело, а на второй колонне — высохший труп, мумия, облаченная в сутану архиепископа со всем, что положено: митрой, мантией и наперсным крестом, перстнем из чистого золота и посохом, в общем, чудесный перуанский архиепископ, святой, как было написано на табличке в пальцах скелета. Ну так вот, мы этого архиепископа с рыцарем заставили на пару отплясывать мапале [30] , пока они на мелкие кусочки не разлетелись: мишени из них устроили, как в тире.

— А монашка-то? — выкрикнул Мордоручка, перекрыв волны хохота. — Что с монашкой-то сталось?

— Из той прострации никому ее вывести не удалось. Тело без души.

Многие присвистнули, другие зашикали. Команданте потребовал тишины, прибавив громкости блеющему голосу, упер руки в боки.

— Вы же знаете Цезаря Сантакруса, — завопил он. — Этот боров — наша цель. Все остальное — гарниром. Как только его прирежем — все, можно пойти спать, задержки мне не нужны: ищете его, находите и — к делу. Если в процессе представится случай поразвлечься, то развлекайтесь, получайте удовольствие, но только в темпе, не дольше, чем петух кроет курочку. Но Цезарь — главная цель, не забывайте; и разделаться с ним нужно как можно быстрее. Он уже похерил наш бизнес, успел украсть у нас миллионы, удрал от нас. Держите ухо востро. Он не один. Толстяк, но скачет шустрее зайца. Теперь-то он заплатит нам по всем счетам, в том числе семьей расплатится. А ведь мы с ним партнерами были — такая вот селяви. Об одном жалею: что магистрат со мной на этом балу не побывает — ему бы понравилось: ай, Начито Кайседо, и зачем только встал ты мне поперек дороги?

Монсеньор Хавьер Идальго и его секретарь финала этого празднества избежали — Господь Бог свое стадо хранит: клирики покинули сцену ровно за минуту до прибытия грузовика смерти; они так и прыгнули в поджидавший их черный лимузин, опасаясь, что тронувшаяся умом Альма Сантакрус кинется за ними по пятам, паля из пистолета во все стороны. Кроме них спаслись также экспортер бананов Кристо Мария Веласко с дочерью Марианитой — эти двое вышли из дома вместе со священниками. Не успели они повернуть за угол, каждая пара в своем авто, как в облаке дыма, под аккомпанемент скрежета подвесок и визга тормозов, на улице появился длинный черный грузовик.

Люди в шляпах стали спрыгивать из кузова на землю, а Ирис Сармьенто подумала, что это прибыл ансамбль марьячи [31] . Этой мыслью она поделилось с Марино:

— А я и не знала, что на праздник позвали марьячи.

— Их всегда под самый конец оставляют.

Оба по-прежнему сидели в углу палисадника на низенькой каменной ограде в зарослях папоротника, которые скрывали их с головой, рядом с надувным бассейном — пухлым, подсвеченным луной дельфином. В этом уголке, в этом гнездышке любви было так тепло, что они даже не вышли провожать монсеньора. Большую часть вечера и ночи они обнимались, а к тому времени, когда зажглись звезды, уже успели пообещать друг другу небо и землю и принялись строить планы на будущее. «Первый раз в жизни хочу сына, — признался Марино Охеда, — то есть не когда-нибудь потом, а сейчас. — Он произнес это совершенно уверенно, не узнавая самого себя: — Хочу сына от женщины, которую люблю». Ирис тут же откликнулась: «Сына? Я готова. Когда угодно». Она тоже не узнавала себя, когда говорила эти слова.

Музыканты марьячи собирались перед дверью в дом. «Как странно, — подумал Марино, — ни одной гитары». Молодой человек насторожился и встал. Ведь он был постовым на этой улице.

— Хорошо бы тебе к ним выйти, Ирис, спросить, кто они и что им нужно, к кому они приехали. Наверняка они ошиблись домом. Я пойду с тобой.

Он явно был сильно обеспокоен — голос выдавал волнение. В глубине души Марино страшно ругал себя за то, что он безоружный, что то самое «жалкое ружьишко», над которым потешался дядюшка Хесус, не при нем. Запоздало раскаиваясь в своей непредусмотрительности, всю вину он возлагал на свой «безумный член»; так он, чертыхаясь, про себя и подумал: «Во всем виноват мой безумный член». Потому что несколько часов назад, увидев, как Ирис одна-одинешенька идет по вечерней улице в магазин, он решил, что совершенно некстати сейчас вешать на плечо ружье, которое всяко будет мешать ему сполна предаваться любви, и он припрятал свое оружие в сторожевой будке; будка стояла на углу, а Марино не хотел оставлять Ирис одну на то время, пока он будет бегать за стволом. «Во всем виноват мой безумный член», — повторил он про себя, заметив, как дрожат руки. Шестым чувством ощущал он опасность: эти нахмуренные, словно оплавившиеся свечи, лбы, эти перекошенные рты и рваные шляпы предполагаемых марьячи наводили его на мысль об уголовниках.

А вот Ирис, наоборот, чрезвычайно обрадовалась, увидев столько марьячи на улице, прямо перед их домом. И она пошла к ним, а Марино двинулся за ней — безоружный, беззащитный, не имея другого выхода.

— Мы по поручению Начо Кайседо, — заявил тот, кто был, по всей видимости, руководителем ансамбля. — Привезли весточку для его супруги. Можете открыть дверь или нам стучать?

— Ключ у меня, — простодушно призналась Ирис. — Сейчас сбегаю к сеньоре и сообщу ей о вашем приезде. Я ее позову. Подождите здесь, я мигом.

Вынимая по дороге из кармана ключ, она с готовностью пошла по вымощенной, обсаженной с обеих сторон цветами дорожке, однако внезапно некая тень, мелькнув в желтоватом свете лампочек, бросилась на нее и повалила на землю: одна рука зажала ей рот, другая, выдернув ключ, передала его еще одной красноватой руке, высунувшейся из темноты. У Марино Охеды времени не хватило ни на что: ему показалось, что кто-то несколько раз ударил его в грудь, но это были удары не кулаком, а ножом; смерть настигла его так внезапно, что он и удивиться не успел. Тени поволокли Ирис с собой. Одна из них приглушенно рассмеялась, наткнувшись на надувной бассейн — огромного дельфина, — куда другие уже опрокинули Ирис и принялись ее тискать, и срывать с нее одежду, и кусать, сдавливая ей горло.

С четкостью, отточенной веками тренировок, убийцы затащили труп Марино под «шевроле» Перлы Тобон, а тело Ирис под надувной бассейн, и все это за считаные секунды. На сумрачной улице не было ни души, ни один свидетель не высунул носа, луна тоже скрылась: подобно заговорщикам, туман и черные тучи вновь овладели кварталом. К тому времени Красотка уже успела открыть дверь, и люди в плащах один за другим стали входить внутрь — как раз в тот момент, когда оркестр грянул с новой силой, словно говоря «добро пожаловать»: праздник, судя по всему, затягивался, как это частенько случалось, более чем на сутки, и в дом прибывали последние гости.