Чтение онлайн

В саду столы ломились уже не от яств, а от останков лишенных девства дев: одни полураздетые, другие обнаженные, и все в самых невероятных позах бездвижных кукол, участниц бог знает какого макабрического бала.

Лавируя между столами в кухне, Хуана Колима искала, куда бы укрыться. Вооружившись медной сковородой, столь же отважная, сколь и перепуганная, Хуана почти проломила череп первой тени, которая на нее набросилась. Потом она схватила кувшин с лимонным экстрактом, выплеснула его содержимое в глаза другой тени и выбежала в сад. Она думала забраться в винную бочку, украшавшую собой детский уголок с его воздушными шариками, лентами серпантина и разодранными пенопластовыми жирафами, в ту самую огромную бочку, которую Хуана всю жизнь хотела заполнить землей и засадить хризантемами и которая теперь, раз этого не произошло, заставила ее поверить в чудо Господне, подумать о бочке как о месте, где она сможет спрятаться и пересидеть до конца эпохи убийств, где она сможет молиться за сеньору Альму, которая — а где она сейчас? — стала последней мыслью Хуаны, поскольку черный жнец смерти настиг ее со спины: это были те же две тени — одна с почти проломленным черепом, вторая ослепленная, — что пустились за ней в погоню. В конце концов бочка укрыла Хуану, но только мертвую. Одним легким движением ее зашвырнули внутрь; ни та, ни другая тень не заметила, что на дне бочки уже кто-то был — маленькая Тина Тобон, полумертвая от страха, но живая. Она не выжила. Задохнулась под тяжестью пышного тела Хуаны Колимы, которое насмерть придавило замиравшую от панического страха женщину.

За этими двумя тенями наблюдал Доктор М., все еще держа на руках и поглаживая кошку Уриэлы.

— Так эта старушенция чуть было не уделала вас, парочка куклёшек, — обронил он и вдруг издал вопль, бросивший вызов козлиному блеянию команданте Кадены: — Сказано вам — убивать!

И отправил их бесчинствовать по всему дому, добивая и забивая всех подряд.

От разгульной руки пали ректор Далило Альфаро и Марилу, владельцы школы для девочек «Магдалина». Далило, психиатр по профессии, пришел к выводу, что этих варваров возбуждает не только жажда убийства, но и пристрастие к девочкам, охваченным всепоглощающим ужасом, после чего он опустился до самого позорного дна, умоляя сохранить ему жизнь в обмен на девственность учениц его школы, первых красавиц Боготы, — он дошел и до этого, как говорят. Только подобная предприимчивость ему не помогла: Далило умер вместе с Марилу, в точности той же смертью, что Пепе Сарасти и Леди Мар, испустившие свой последний вздох в пламени костра, той же смертью, что и близнецы Селио и Кавето Уртадо, имитаторы голосов животных, которые мычали и крякали, закатывая глаза, и покинули этот мир с оглушительным визгом, хотя души их отлетели совершенно бесшумно рядышком с душой учительницы изящных искусств Обдулии Серы, которую забивали молотком, но она не издала ни единого стона. И только смех и презрение вызвали к себе чемпионы — университетский преподаватель, фокусник и гонщик, — статные и сильные мужчины, что могли бы постоять за себя, а вместо этого принялись обнимать колени своих палачей: университетский преподаватель Маноло Зулу в качестве аргумента за сохранение ему жизни стал говорить, что сегодня у него день рождения и он просто никому не хотел об этом сообщать; велогонщик Райо дурным голосом верещал, что он только недавно женился и супруга ждет ребенка; а фокусник Оларте безуспешно пытался вынуть из ушей убийцы букетик цветов; и все трое блеяли, как ягнята, приносимые в жертву. Юпанки Ортега отличился: наверняка вследствие того, что по профессии он гример трупов и является хозяином похоронного бюро, то есть привык иметь дело с мертвецами, он защищал свою жизнь столовым ножом и даже ранил одного из варваров в левый сосок, однако рана оказалась не смертельной и вызвала скорее смех, и в качестве наказания его со звоном настигла острая пика. Тетушки Адельфа и Эмператрис укрылись за статуей Младенца Иисуса в углу коридора, ведущего в кухню, в том самом углу, который по количеству мишуры и разных вуалей вполне мог бы претендовать на статус домашнего храма. Там их и нашли коленопреклоненными перед Младенцем Иисусом. Обнадеженные, они полагали, что в этом своем храме подвергнутся изнасилованию, но их всего лишь убили, оглядев предварительно со всех сторон, уже без платьев: сразу обнаружилась вся та хирургия, к которой они прибегали: ягодицы как тыквы, груди как мячики, животы как дупла. Обе лежали вниз лицом, и их огромные зады, зияющие глубоким провалом, вызывали шутки палачей. Так умирали, словно дни, гости, умирали один за другим, так суждено было им переступить свой последний порог, таким образом сдавались они без борьбы, не оказывая сопротивления, потому что, вероятно, ни на что не годились, или не хотели, или не могли, вот так они гикнулись, откинулись, протянули ноги, прикрыли лавочку, свернули шею, отдали богу душу, сыграли в ящик, дали дуба, покинули этот мир, испустили последний вздох и закрыли глаза. В саду слышались вскрики, похожие на удары копья, они погружались в траву и там затихали.

Повелителем виселицы и ножа расхаживал Доктор М., надзирая за теми, кто убивал, призывая их к дисциплине и порядку умерщвления без проволочек и лишней суеты. Бродил он с кошкой, дремлющей у него на руках. Потом вдруг взял и задушил ее и отбросил в сторону, и как раз в этот миг ему на глаза попался пролетавший над садом в синеватом сумраке утра Роберто. Доктор М. нацелил на него пистолет. «Вот что называется стрельбой по попугаям», — сказал он и нажал на курок. Попугай превратился в зеленую вспышку, его тельце — в скорлупку, и попка в кружении перьев упал на землю, не успев выкрикнуть «ай, страна».

А тени, красивые и отважные, кровожадные атиллы, убийцы-потрошители и кровяные колбасы, сочли смертоубийство завершенным с первым проблеском нового дня. В окружении пролитой крови, донельзя уставшие, ослепленные сами собой, они вновь уселись за столики пить и подъедать остатки банкета, перекидываясь шутками и обмениваясь зловещими воспоминаниями. Никто из них не поднимался на второй этаж: таков был приказ Доктора М. Но даже на расстоянии Красотка поняла, что команданте Нимио поддался капризу: для довершения мести найти супругу магистрата. По ее предположению, замысел сводился к тому, чтобы разыскать горделивую сеньору, трахнуть ее, после чего выпустить ей кишки. Однако времени прошло уже слишком много, и Красотка, несмотря на слова Доктора М., велела Клещу и Шкварке пройтись по второму этажу и выяснить, с чего это команданте так задержался и не требуется ли ему подсобить. А пока двое ее приспешников выполняли задание, Красотка, антипод и стойкий конкурент Доктора М., продолжила дирижировать побоищем. Под руководством ее визгливого голоса проливались реки крови, под руководством ее голоса люди, не желавшие смерти, все умирали и умирали, все падали и падали на землю, как клопы. Мистическая поклонница боли и крови, древняя жрица, Красотка гордилась количеством тех, на ком затянула галстук, и тех, кого замочила. А скольким еще вырвала она кадык, скольких еще вычеркнула из великой книги живых.

Лица мелькали в окнах второго этажа, что выходили в сад, и лица были бледные, словно восковые свечи в рассветном холоде. Из сада поднималась тишина, и не та, что сменяет музыку, а та, что воцаряется после казни, — стылая, ледяная. Эта тишина давила на Армению и Пальмиру: комнаты обеих глядели в сад. Объятые не сомнениями, а ужасом, обе сестры побежали прятаться: одна залезла под кровать, вторая заперлась в платяном шкафу, и, каждая в своем укрытии, скукожившись, в страшном волнении, ожидали они свершения своей судьбы. Ни Армения, ни Пальмира не бросились на поиски матери. Пальмира горько жалела о том, что осталась одна, без неожиданно свалившегося на нее любовника, которого она выставила сразу после секса, а Армения вся превратилась в клубок нервов и не узнавала сама себя. Став свидетельницами кровавого спектакля, от паники сестры не могли даже плакать. Они знали, что комната Франции за стеной, рядом, но ни одной из них не пришло в голову постучать в ее дверь. Как бы то ни было, Франция Кайседо спала глубоким сном в своей постели, с Ике под боком, то есть на полу.

В комнату сеньоры Альмы, окна которой выходили на улицу, не доносилось ни стона, ни крика, да и тишина здесь была совсем иной. Здесь, вытянувшись рядом с Уриэлой на кровати, сеньора Альма рассказывала о своей жизни, о том, как любила она Начо Кайседо и как любил ее он, с печалью в сердце вспоминала она самые разные случаи из их совместной жизни, совершенно не подозревая, что происходит внизу, в ее огромном доме, ничего не зная об убийствах, что совершались в саду. Говорила одна сеньора: Уриэла спала. Теперь сеньора перешла к молитве и молилась вслух: она, неверующая, будто предчувствуя что-то, с первых же слов молитвы принялась заряжать барабан своего револьвера, по-видимому на тот случай, если монсеньор Идальго все еще в доме, и лукаво улыбнулась, вспомнив, как удирал от нее святой отец, прыгая сразу через две ступеньки винтовой лестницы. Лицо ее преобразилось, как только она вспомнила, как палила из револьвера поверх головы монсеньора. И она почувствовала себя то ли освобожденной от себя самой, то ли одержимой, но в любом случае счастливой: она была счастлива осознанием совершенного святотатства, своего греха.

Конечно, она понятия не имела — такая мысль никогда не приходила ей в голову, да и как она могла бы прийти? — что за дверью ее комнаты в кресле сидит команданте Кадена и наслаждается ее беседой с самой собой, ее любовной тоской и ее молитвами, потягивая ром и наслаждаясь своей местью.

— Надо положить конец этому празднику, — сказала себе Альма.

С револьвером в корсаже, — насколько ей было известно, именно так поступали ее бабушки — она вышла в коридор и успела подумать, что спустится сейчас по лестнице, выйдет в сад и объявит Сесилито, что праздник окончен: всего один выстрел в воздух — и всё, гости разбегутся.

На ее несчастье, сбыться этому было не суждено.

Альма Сантакрус узнала его с первого взгляда.

— Я знаю, кто вы, Нимио Кадена, — сказала она, выговаривая его имя четко, по буквам, — и вы держите у себя моего мужа. Верните мне мужа; что вы с ним сделали?

Она плакала, когда говорила это, но рука ее скользнула в ложбинку между грудей, и вдруг, неожиданно для обоих, раздался выстрел. Ее ослепило облако дыма. И вот они снова смотрят глаза в глаза, узнавая друг друга. Нимио Кадена улыбался, но побледнел: такого он не ожидал. Пуля попала в шею и прошла насквозь, не задев, очевидно, ни одной важной артерии, потому что он оставался на ногах; его козлиный голос был отлично слышен, и он проблеял:

— Ах вот оно что, вы, стало быть, хотите меня убить?

— Я уже вас убила, — проговорила изумленная Альма, — и, если пожелаете, то я продолжу.

— Вам этого мало, — сказал ей в ответ Нимио, сделал один шаг и потянулся за ножом — или он хотел подать ей руку и поздравить? или собирался ее обнять? — Альма не могла понять, ей нельзя было отступить, она знала, что Нимио Кадена отберет у нее револьвер, и знала, что она не станет ему в этом препятствовать, она и сама отдаст ему револьвер, отдаст и скажет: «Убейте меня, пожалуйста, только быстро», — и, шепча молитву, она, женщина, которая никогда не молилась, разрядила барабан револьвера, всадив все оставшиеся пули в козлиную физиономию Нимио Кадены. Непостижимо, но только одна из этих пуль попала как раз между бровей, как когда-то в лоб ягуара.

Альма Сантакрус выронила оружие и, лишившись чувств, упала сама, прямо в руки внезапно окруживших ее приспешников команданте: в грудь ей вонзился нож, она умерла мгновенно, без единого стона, и безжизненное ее тело легло рядом с безжизненным телом команданте Кадены. На полу оба трупа, повернутые друг к другу лицом, слегка выгнулись, протянув руки и соприкоснувшись, будто в объятии.

После непредвиденной смерти команданте Клещ и Шкварка засомневались — пойти ли сообщить о случившемся Красотке или начать открывать те двери вокруг них, которые пока были закрыты, что само по себе выглядело почти приглашением.

Уриэла, прикорнув рядом с матерью на кровати, какое-то время ее слушала, но вскоре уснула. Когда сквозь одолевший ее летаргический сон ей почудилось, что мать молится и при этом смеется, когда ей показалось, что та вновь заряжает револьвер и при этом читает молитву, Уриэла встревожилась, решила встать и сбегать за сестрами: пусть займутся матерью, а сама она спустится вниз и попросит гостей покинуть дом. Но вот только не смогла пошевелиться: так опутала ее паутина крепкого сна. Ей снилось, будто она встает, стучится в комнаты сестер, говорит с ними, упоминает револьвер; ей снилось, будто она звонит в полицию и делает заявление об исчезновении отца. «Не стоит беспокойства, — послышался ей из далекого далека отцовский голос, — для них это будет обычным ограблением с трупами». Когда же она проснулась и поняла, что все это ей только приснилось, то попыталась воспротивиться сонливости, соскочить с постели и наяву сделать то, что видела во сне, но неодолимое желание спать вновь сомкнуло ей веки, словно некая рука, как в сказке, увлекала ее за волосы в бездонную пропасть.