Чтение онлайн

— Ежели бы я одинъ приперся къ Таракановскому… да нтъ, лучше и не показывайся! — сказалъ Гаврило.

— И глазыньки не показывай, — подтвердилъ Савося.

— Не дастъ. Обругаетъ, обшельмуетъ, а не дастъ.

— Жидоморъ!

— Сейчасъ, какъ только явишься къ нему, онъ прямо въ книгу лзетъ. «А-аа! это ты Гаврило?» — спрашиваетъ.

— Лютъ! — согласился Савося, приходя постепенно въ возбужденное состояніе. Онъ припомнилъ свои многочисленныя похожденія у Таракановскаго барина.

— Особливо, ежели у меня долгъ, — продолжалъ Гаврило. — Долженъ же я ему за прошлую весну, да муки бралъ пудовъ эдакъ съ пять… Придешь теперь къ нему: за тобой числится восемьдесятъ цлковыхъ, скажетъ… А какіе восемьдесятъ цлковыхъ, неизвстно. Словно какъ бы коломъ ударитъ въ голову. Стоишь, какъ безумный. Ежели теперь я предъявлюсь къ нему, онъ перво-на-перво этимъ коломъ огретъ: подавай восемьдесятъ цлковыхъ! Ежели спросишь, какіе такіе восемьдесятъ цлковыхъ? — въ шею прогонитъ, а ежели посулишь уплатить — тоже въ шею.

— Не иначе, какъ въ шею! — подтвердилъ и Савося.

— Вотъ и пришелъ къ теб, Савося. Сдлай милость, пойдемъ сообща, чтобы разомъ… Нагрянемъ на него: ты съ одной стороны, я съ другой — не выдержитъ. Какъ ты полагаешь?

При этомъ предложеніи Савося Быковъ даже вздрогнулъ; сердце его ёкнуло отъ страха. Это Савос-то идти къ Таракановскому барину! Да онъ съ давнихъ поръ наводилъ на него страхъ однимъ своимъ именемъ, потому что именно этотъ баринъ и привелъ его къ краю погибели, запутавъ его и сдлавъ рабомъ своимъ. Савося прежде снималъ землю, работалъ и постепенно получилъ такое отвращеніе къ этой съемк и къ этой работ, что пугался всякій разъ, какъ только вспоминалъ о нихъ. Какое-то жуткое, хотя и безсознательное, чувство ныло въ немъ и сосало его всякій разъ, какъ онъ слышалъ имя таракановской усадьбы.

Конечно, Савося много былъ долженъ, такъ много, что не могъ выговорить цифру долга, и потому былъ совершенно равнодушенъ къ ней, но его пугалъ не долгъ, не эта громадная, сумасшедшая цифра, а самая таракановская работа, таракановская земля, таракановскіе мировые судьи, — однимъ словомъ, все, что напоминало ему неволю, египетскія работы и рабскій хлбъ. И вотъ Гаврило предлагаетъ ему идти въ ненавистную усадьбу.

— Боюсь я! — сказалъ, наконецъ, Савося посл долгаго молчанія.

Гаврило не возражалъ. И ему стало вдругъ почему-то жутко. Оба молчали.

— Такъ не пойдешь?

— Слопаетъ онъ меня! — проговорилъ съ ужасомъ Савося. Потомъ Савося засуетился около навоза, ринувшись валить его на возъ съ удвоенною скоростью. Гаврило больше не прерывалъ его занятія, и если не вставалъ и не шелъ, то потому только, что не зналъ, куда теперь идти, что длать? Для него было только ясно, что онъ напрасно обратился къ Савос, даромъ потратилъ время.

Погруженный въ глубокую задумчивость, Гаврило, наконецъ, поднялся съ своего мста и собрался уходить. Но Савося еще нкоторое время задержалъ его.

— А что, Гаврило, ежели бы попросить у Таракановскаго хоть съ пудикъ? — спросилъ оживленно Савося.

— Не дастъ.

— Пожалуй, что оно такъ и выходитъ. Ну, а ты какъ пойдешь къ нему?

Гаврило съ мрачнымъ отчаяніемъ покачалъ головой.

— А ежели ты землишки достанешь, такъ ужь не забудь меня, позови пахать. Живо я это дло оборудую, вполн положись! А насчетъ того, что у меня у самого пахоты чуть-чуть, дня на два, такъ ты ужь мн доплати, какъ люди.

Гаврило молчалъ.

— Дашь полпудика — и то слава теб Господи. Скажу теб такъ, то-есть прямо выворочу съ корнемъ, врно теб говорю. А заплатишь, какъ люди.

Гаврило молчалъ.

— Мн хоть полпудика, да крупы чуть-чуть — и того довольно. Чай, тоже свои люди.

— Да нтъ у меня земли, пустомеля! Нтъ земли, пустая башка, нтъ! — крикнулъ съ глубокимъ волненіемъ въ голос Гаврило и зашагалъ прочь съ попова двора.

Къ Гаврил возвратилось сознаніе безнадежности. Къ кому теперь идти? По дорог у него стоялъ домикъ учителя, туда онъ и забрелъ, — забрелъ такъ себ, безъ дла, безъ опредленной мысли, съ смутнымъ желаніемъ поговорить, потому что одному ему страшно казалось остаться. Дйствительно, Гаврило зашелъ, посидлъ, поговорилъ, добродушіе учителя нсколько размягчило его боль. Кром того, учитель подалъ ему благой совтъ: попроситъ зятя снять на свое имя землю; зятю, Болотову, окрестные помщики врили больше, какъ человку довольно состоятельному. Гаврило и самъ удивлялся, какъ не пришла ему въ голову такая мысль: снять землю на чужое имя! Пусть земля пройдетъ хоть черезъ сотню рукъ, лишь бы она ему досталась. А что она ему достанется, за это онъ ручается головой, и онъ поколетъ, а ужь землю достанетъ.

Гаврило высказалъ это съ сдержаннымъ гнвомъ и съ явнымъ волненіемъ. Онъ преображался въ такія минуты, когда говорилъ или занимался дорогимъ дломъ. Этотъ невзрачный человкъ, ободранный, выщипанный, безъ шапки и съ голыми ногами, покраснвшими отъ ледяной стужи, какъ гусиныя лапы, удивительно, какъ этотъ пугливый крестьянинъ вдругъ превращался въ задумчиваго или взволнованнаго, умнаго или гнвнаго человка, въ которомъ вдругъ начинаютъ свтить человческія черты.

— Ужь я добуду! — шепталъ Гаврило, и въ томъ мст, гд онъ сидлъ, учитель увидалъ дв горящія точки, но самого Гаврилы не было видно среди сумерокъ вечера.

— Про то я и говорю. Разв теб не все равно, какъ ни добыть, только бы добыть, а ужь тамъ зять-ли, сватъ-ли, главное — земля. Конечно, тяжело, что и говорить! Если аренда черезъ двое рукъ пройдетъ, такъ она въ какую цну влзетъ?

— Прямо надо говорить, въ дорогую цну влзетъ. И думаю теперь насчетъ бычка: пропалъ мой бычокъ! — прибавилъ неожиданно Гаврило.

— Какой бычокъ? — спросилъ учитель.

— Собственный мой, кровный. Самъ я его поилъ, вотъ изъ этихъ самыхъ рукъ…

Гаврило показалъ руки. Но учитель изъ этого еще не понялъ.

— Ну, такъ что же, что поилъ? И продолжай поить, — возразилъ учитель.

— То-то, что не рука!.. Говорю теб: пропалъ мой бычокъ!

— Да что же, околлъ онъ или захворалъ?

— Бычокъ? А вотъ какъ разсуждаю теперь насчетъ бычка: вдь ежели, къ примру, я пойду къ зятюшк, - что-жь, ты думаешь, задаромъ онъ пойдетъ для меня?

— Само собой, нтъ; не таковскій человкъ.

— Вотъ то-то и оно-то. Когда еще онъ приставалъ ко мн съ этимъ бычкомъ: продай да продай, а какой шутъ ему продастъ, если еще онъ хочетъ наполучить его за безцнокъ, да ежели и бычокъ-то не ребенокъ ужь, а цлый быкъ? Кормилъ я его, кормилъ, поилъ, поилъ, все думалъ поправиться на немъ, анъ нтъ: не привелъ Господь самому своего кровнаго бычка выхолить, не рука! Иди, бычокъ, къ любезному сродственнику, или, милый, къ Семк Болотову подъ ножъ! Прощай, мой бычокъ! Не рука мн поить-кормить тебя! Не поминай меня лихомъ!…

Учитель Синицынъ не безъ удивленія выслушалъ этотъ взрывъ отчаянія крестьянина, въ которомъ быстро чередовались самыя противоположныя чувства.

— Ну, что тутъ заране убиваться? Можетъ, онъ бычка-то твоего и не отниметъ, — замтилъ съ сочувствіемъ учитель.

Гаврило не возразилъ, только покачалъ головой. Онъ вдругъ заторопился уходить и принялся шарить возл порога, гд сидлъ, ища свою шапку. При тускломъ свт сумерокъ, которыя уже давно настали, плохо было видно, и Гаврило искалъ долго и безуспшно. Видя безуспшность поисковъ, учитель самъ началъ помогать ему, съ недоумніемъ оглядывая вс углы своей хаты, спрашивалъ ребятъ, не они-ли куда затащили, пока, наконецъ, не спросилъ тревожно: да точно-ли у Гаврилы была шапка? Гаврило вдругъ отороплъ, спутался: вдь дйствительно шапки у него не было. Онъ смущенно распрощался съ учителемъ и вышелъ, сопровождаемый ласковымъ и печальнымъ взглядомъ учителя.