Чтение онлайн

— Да, тутъ, братъ, бываетъ такъ, что и идти незачмъ — продолжалъ вслухъ свои размышленія Болотовъ, говоря все о томъ же бычк, хотя упоминать именно о немъ все какъ-то стыдился. — Со стороны, оно, конешно дло, выходитъ просто. Между же прочимъ, онъ тебя огретъ. Ты походи около него, да обнюхай, да сообрази, съ какой стороны подойти къ нему… Ежели же ты подойдешь не съ той стороны, да сунешься безъ всякаго соображенія, никакого толку не получишь. Разв какую ни на есть сущную бездлицу!

— Бездлицу, ужь это какъ есть! — сказалъ Гаврило тревожно.

— Про то и я говорю. Хлопотъ, хоть бы по горло, а интересу мало. И обидно, даже очень обидно!

— Врно. Ужь если интересу мало, такъ какъ же не обидно? — отъ всей души согласился Гаврило.

— Ходишь-ходишь иной разъ, языкъ высунешь, голова кругомъ пойдетъ, да вдругъ возьметъ тебя зло, да такъ разгоришься, что плюнулъ бы на все и больше ничего. А почему? Интересу мало. Такъ и теперь: не очень-то одолжилъ ты меня! Иди вотъ, бги, верти хвостомъ, а интересу получишь бездлицу.

— Иной разъ ничего не получишь отъ него — это врно! — взволнованно проговорилъ Гаврило и не могъ скрыть ненависти. — А сладко говоритъ! Ужь мелетъ-мелетъ теб, думаешь: ну, слава Богу, дастъ, а глядишь — онъ тебя эдакъ ласково беретъ за плечо, да и пихаетъ въ дверь. Здоровъ точить лясы, чистый Іуда!

Зять, слушая Гаврилу, съ удивленіемъ смотрлъ на него. Ему стало очевидно что они говорили про разные предметы. Онъ обозлился.

— Да ты про кого говоришь? — спросилъ онъ вдругъ и злобно посмотрлъ на Гаврилу, который, въ свою очередь, пришелъ въ изумленіе.

— Я-то? Я про барина, про Шипикинскаго, — отвтилъ смущенно онъ.

— Эхъ, ты, головушка! Ушами ты слушалъ или… Я ему разсказываю про теленка, а онъ… эва куды!… Ты, братъ, уши-то шире разставляй, а то… Я ему свое, а онъ про Шипикинскаго барина, чудакъ!

Нкоторое время оба пшехода молчали, стыдясь взаимнаго непониманія, вина котораго, впрочемъ, ложилась на одного Гаврилу, потому что онъ одинъ былъ въ мучительномъ состояніи. Но Болотовъ быстро оправился отъ смущенія и продолжалъ описывать вс трудности своей неопредленной жизни. Гаврило сталъ слушать со вниманіемъ.

— Такъ вотъ я про то и говорю, про бычка-ли, про другое-ли что — все единственно, нигд покою нтъ, то-есть не только что интересу, а даже спокойствія не замчаешь, только и длай день-деньской, что бгай, какъ собака безъ хозяина. А все отчего? Оттого, что землю бросилъ. Теперь иной разъ и вернулся бы да ужь боязно, отвыкъ, даже страхъ какой-то…

— Что-жь это ты такъ?… Къ земл завсегда можно вернуться, отъ нея не уйдешь далеко.

— Да ужь заболтался… Нтъ у меня ужь никакой домашности, а заводить съизнова, тутъ и вку не хватитъ, — задумчиво возразилъ Болотовъ.

— Что-жь ты такъ? Вдь отъ меня ты отошелъ вполн хозяиномъ, отчего же ты не соблюлъ наслдства? Вдь мы раздлились по-божески? — спросилъ Гаврило.

— По-божески, — это врно. Ну, только у меня другія мысли были; не рука мн землепашество. Дло ужь теперь прошлое, скажу я теб по совсти: повришь или нтъ, скажу какъ передъ Богомъ, тоска меня взяла отъ этого самаго землепашества, и даже такая тоска, что, напримръ, кабакъ былъ первйшее удовольствіе для меня, такъ и тянетъ, такъ и тянетъ — вотъ ужь до какихъ предловъ дошло. Стало быть, отъ судьбы мн не велно заниматься хлбопашествомъ.

Болотовъ задумчиво говорилъ съ искреннею печалью; Гаврило уже съ величайшимъ вниманіемъ слушалъ.

— Такъ и спустилъ все хозяйство. Говорю теб, судьбы не было. Главное, отчего у меня тоска-то взялась? Мысль у меня была одна: утаить ничего нельзя, коль скоро ты землепашецъ есть — вотъ какая мысль забралась. Отъ этого самаго и бросилъ всю домашность. Какъ вспомнишь, бывало что все у тебя на виду, ничего припрятать для себя на черный день не можешь, все у тебя снаружи, приходи всякій и бери сколько угодно, какъ вспомнишь, что некуда теб схорониться, такъ и тоска. Возьму я, къ примру, себя въ теперешнемъ моемъ положеніи: какъ нтъ у меня никакой домашности, и, стало быть, взять у меня нечего, то никакой у меня тоски нтъ, заработаю я малую толику и сейчасъ денежки въ кармашекъ — чисто-благородно! приходи сейчасъ въ моемъ теперешнемъ положеніи староста, старшина, хоть самъ становой, и ежели я самъ расположиться не пожелаю и не выну денежки изъ кармашка, никто ничего не найдетъ. Первымъ дломъ: «Корова есть у тебя?» — «Никакъ нтъ». — «Овцы, телята, свиньи, по двору ходятъ?» — «Никакъ нтъ-съ». — «Лошадь есть?» — «Только и есть что одна». — «Значитъ, ничего у тебя нтъ?» — «Точно такъ, ваше благородіе». Коль скоро я денежки спряталъ, нежели не пожелаю самъ расплатиться, то у меня ничего снаружи нтъ и никакимъ образомъ ничего не добудутъ. Весь мой животъ въ монет, а монету кто же ползетъ считать?

— Никто не ползетъ. А землепашцу… — возразилъ было Гаврило.

— А у землепашца весь животъ снаружи. Во-первыхъ, скотина, ужь это мало-мало, ежели есть одна лошаденка, да коровенка, да три овцы, ужь это бдно. У меня было въ ту пору дв лошади, дв коровы съ телкой, семь овецъ, такъ вотъ какъ пустишь ихъ по двору, такъ даже у самого глаза разгорятся, а не то, что у чужого человка. Отъ этого самаго и тоска пошла… Вдь нельзя спрятать всю домашность въ карманъ, вся она снаружи; въ глаза хлещетъ. Случилось однажды: такая тоска меня взяла, что я взялъ, да и прогналъ всю скотину въ лсъ, чтобы то-есть схоронить ее. Вотъ хорошо. Прогналъ это я и сейчасъ вижу — валятъ ко мн на дворъ описатели: старшина, староста и прочіе другіе, — ну, я вышелъ изъ избы и довольно равнодушно смотрю. «Гд, спрашиваютъ, у тебя скотина?» Я и говорю: «Такъ и такъ, коя подохла, кою украли и ничего у меня нтъ; ежели бы было, разв я самъ не знаю, что надо уплатить? Ужь извините. А коль скоро, говорю, у меня нтъ, то и ничего у меня не полагается. Что же касательно, говорю, будущаго года, какъ только поправлюсь, сейчасъ все уплачу, будьте вполн благонадежны, даже съ полнымъ моимъ удовольствіемъ». Говорю я это, да взглянулъ на улицу, а тамъ ба-атюшки! вся подлая-то тварь, скотина-то моя, вижу претъ прямымъ путемъ на свой дворъ, и какъ только ввалилась она дворъ — и коровы, и лошади, и овцы, увидалъ кто старшина мою наглость и подходитъ ко мн, не говоря дурного слова, да р-разъ! р-разъ! въ одно ухо, да въ другое! Тутъ я въ ноги повалился… Да ты, чай, слыхалъ?

— Слыхалъ въ ту пору что-то, — отвчалъ Гаврило.

— Было, все было. Эхъ, да что объ этомъ поминать! — съ досадой кончилъ Болотовъ, какъ будто отгоняя отъ себя какія-то темныя воспоминанія.

Нсколько минутъ оба пшехода молчали.

— Съ этой поры и пошло, значитъ? — спросилъ, наконецъ, Гаврило.

— Съ этого и пошло. Главное, эта самая мысль зачала меня мучить: спрятать ничего нельзя. И все мн кажется, что домашностью связанъ я по рукамъ и ногамъ; подобно рабу я у нея… И началъ я пущать все сквозь рукъ; бдность, и до того опаршивлъ, до той степени ужь дошло, что хоть надвай кошель, да или съ Христовымъ именемъ для ради кусковъ. Ну, однако, Богъ не допустилъ, спасъ, милостивый, не далъ въ конецъ погибнуть. Сталъ я понемногу промышлять и теперь вотъ живу по мелочи.

— Землепашество поршилъ совсмъ?

— То-то, что судьбы нтъ. Начни я опять заниматься, и пойдутъ мысли, знаю ужь я! Да и кой шутъ въ теперешнемъ моемъ положеніи приневолитъ къ землепашеству, ежели копйку, какая она ни на есть, сберечь въ карман легче? Хочу я ее показать — хорошо, а не хочу, ежели по случаю собственной нужды, не объявить и не объявлю, потому вдь я самъ знаю, когда могу и когда нтъ отдавать копйку. Время ужь нынче такое воровское: кто что увидитъ, тотъ то и тащить, а кто съумлъ во-время копйку спрятать, тому ничего, жить можно. Да кабы ежели мн еще земли-то полагалось, а то одна душа, стало быть, нтъ никакой возможности мараться, вдь я уже все сообразилъ. Ну, однако, сильно беретъ меня раздумье насчетъ земли!

— А что? — спросилъ съ живостью Гаврило.

— Думаю, что насчетъ земли чего не будетъ-ли. Меня и беретъ раздумье, заниматься-ли хлбопашествомъ, или ужь лучше бросить это дло, потому какъ нтъ судьбы…

Внутреннее состояніе двухъ пшеходовъ совершенно перемнилось. Гаврило былъ взволнованъ, Болотовъ сталъ равнодушенъ. Послднія свои замчанія онъ сболтнулъ такъ, отъ нечего длать, нисколько не вря своимъ словамъ, и вралъ потому, что на самомъ дл давно уже и не думалъ объ этомъ предмет, сдлавшемся для него чуждымъ и непонятнымъ. Между тмъ, это вскользь сказанное замчаніе вызвало цлую душевную бурю въ Гаврил. Онъ что-то вдругъ сталъ припоминать… и припомнилъ. Прошлое, забытое въ продолженіе долгой пустяшной жизни, не позволявшей отдохнуть ни минуты, сразу вернулось, заполонило всю голову бдняги и заставило забыть и Шипикина, и бычка, и дв десятины, и все, что за минуту передъ тмъ казалось ему важнымъ. Гаврило съ какимъ-то ожесточеніемъ запустилъ об пятерни въ волосы, поскребъ съ шумомъ голову и опустилъ руки.

Когда они подходили къ усадьб Шипикина, Гаврило уже оправился отъ нахлынувшихъ на него мыслей. Передъ нимъ снова стоялъ вопросъ жизни и смерти: «дастъ или не дастъ?» Гаврило снова ужасался и, когда они совсмъ подошли къ усадьб, онъ выразилъ на лиц и словахъ величайшій испугъ. «Не дастъ!» — ршилъ, заране подготовляя себя къ самому худшему. Зять успокоилъ его. Только просилъ не казать глазъ барину, который тогда, ежели откроется обманъ, дйствительно ужь не дастъ. Въ виду этого, Болотовъ даже посовтовалъ Гаврил совсмъ отойти прочь, спрятаться куда-нибудь. Гаврило на все былъ согласенъ, хоть бы въ землю провалиться на время переговоровъ съ бариномъ, и ушелъ.