Чтение онлайн

Si incroyable que cela paraisse, les Indiens Tarahumaras vivent comme s’ils etaient deja morts…

«Сколь бы невероятным это ни казалось, – переводил Сэндс, – индейцы тараумара живут так, как будто они уже мертвы…»

Il me fallait certes de la volonte pour croire que quelque chose allait se passer. Et tout cela, pourquoi? Pour une danse, pour un rite d’Indiens perdus qui ne savent meme plus qui ils sont, ni d’ou ils viennent et qui, lorsqu’on les interroge, nous repondent par des contes dont ils ont egare la liaison et le secret.

– Мне требовалось проявить определённое усилие воли, чтобы поверить, что что-то случится. А всё ради чего? Ради пляски, ради обряда затерянного племени индейцев, которые даже не знают, кто они такие и откуда, и которые, будучи спрошенными, отвечают нам сказками, нить и сокровенный смысл которых ускользают от их собственного понимания.

Каждый вечер за долгим послеобеденным сном следовала эта игра в перевод, а за окнами не смолкали птицы: одни пели настойчиво, другие неуверенно, будто прощупывая почву, вопросительно, торжественно и исступлённо, встревоженно – и их щебет был вразумительнее, по крайней мере, относительно его намерения, чем таинственная песнь месье Арто:

Il me sembla partout lire une histoire d’enfantement dans la guerre, une histoire de genese et de chaos, avec tous ces corps de dieux qui etaient tailles comme des hommes, et ces statues humaines tronconnees.

Казалось, я повсюду читаю историю деторождения на войне, историю о становлении и хаосе со всеми этими телами богов, что были вырезаны по подобию людей, и этими обезображенными человеческими изваяниями.

Этот Арто производил впечатление человека сурового. Может, он и впрямь был искренен, может, и впрямь надеялся на что-то и преследовал какую-то цель. А вот Э. М. Чоран [108] … Этот Чоран… Этот был декадентом. Его писания были бесплодны – и изысканны:

Cet etat de sterilite ou nous n’avancons ni ne reculons, ce pietinement exceptionnel est bien celui ou nous conduit le doute et qui, a maints egards, s’apparente a la «secheresse» des mystiques.

Это состояние стерильности, пребывая в котором мы не движемся ни вперёд, ни назад, это своеобразное топтание на одном месте и есть именно то, куда нас ведёт сомнение, состояние, которое во многом напоминает «засушливые участки» мистики…

…nous retombons dans cet etat de pure indetermination ou, la moindre certitude nous apparaissant comme un egarement, toute prise de position, tout ce que l’esprit avance ou proclame, prend l’allure d’une divagation. N’importe quelle affirmation nous semble alors aventureuse ou degradante; de meme, n’importe quelle negation.

…мы вновь впадаем в состояние чистой неопределённости, в котором – поскольку любая уверенность в чём-либо кажется нам «пропущенным поворотом» – каждое принятое решение, которое выдвигает или провозглашает дух, приобретает ауру бесцельного блуждания с места на место. Тогда любое утвердительное суждение, не важно какое, кажется опрометчивым или ущербным; то же самое можно сказать о любом отрицательном суждении.

Шкип бы разыскал английский перевод, если бы такой существовал. Читать и чувствовать, как смысл размывается от умственной работы – он изголодался по такому удовольствию. Он подумывал уже написать письмо какому-нибудь другу, в котором было бы сказано: «Думаю, что я, может быть, плохой человек, возможно, я и в самом деле зол, и если есть на свете дьявол, то, возможно, я на его стороне… В самой сердцевине своей способности проникать в истинную суть вещей я желаю быть парализованным, желаю впасть в беспамятство… Я хочу, чтобы мой разум был повержен перед лицом истины. Хочу, чтобы истина обтекала меня, как нечто чувственно-материальное, и не более того. Хочу, чтобы она меня орошала, – хочу быть настоящим, существовать…»

Эти мысли он так и не записал. Он не знал, кто был этот друг. Да и не было у него на этом свете друзей, кроме Э. М. Чорана:

Le detracteur de la sagesse, s’il etait de plus croyant, ne cesserait de repeter: «Seigneur, aidez-moi a dechoir, a me vautrer dans toutes les erreurs et tous les crimes, inspirez-moi des paroles qui Vous brulent et me devorent, qui nous reduisent en cendres».

Противник мудрости, если бы он был также и верующим, беспрестанно повторял бы: «Господи, помоги мне пасть, погрязнуть в каждой ошибке и в каждом проступке, вдохнови меня словами, которые сожгут Тебя и пожрут меня, которые обратят нас обоих в пепел».

Неудивительно, что Буке записал в своей книжке:

В ореоле войны, в блаженстве битвы, в истине войны мы видим, что прав тот, кто сильнее. И что наше уважение к устоям основано на красивых словах и суеверии.

С картотекой полковника Шкип, в общем-то, покончил. У него развилась побудительная энергия. Бессмысленный труд, бесполезный мусор, однако для бюрократа ничто не является мусором, пока он не запятнает душу, выбросив очередную бумажку на помойку.

Почему он не выходил на улицу, не встречался с местными поселянами, собирая народные сказки? Почему послал Тхо сказать pere Патрису, что у него жар, когда священник явился к нему выпрашивать горячий ужин?

Sans rime ni raison, remettre toujours tout en question, douter meme en reve!

Без всякого смысла ставить всё под вопрос, сомневаться даже во сне!

При чтении Чорана Шкипа вновь посетило откровение, которое он испытал в десять лет, когда сын какого-то железнодорожника показал ему маленькую фотокарточку. На ней была изображена женщина, отсасывающая большой чёрный член; от мужчины был виден только торс, а женщина с болезненно-счастливым видом игриво вглядывалась в объектив фотоаппарата, суть же откровения состояла в том, что его любопытство относительно подобных явлений – это не какое-нибудь там мерзкое предательство нравственных принципов, что оно известно, измерено, понятно, что все остальные будут его лишь всячески подпитывать.

Le doute s’abat sur nous comme une calamite; loin de le choisir, nous y tombons. Et nous avons beau essayer de nous en arracher ou de l’escamoter, lui ne nous perd pas de vue, car il n’est meme pas vrai qu’il s’abat sur nous, il etait en nous et nous y etions predestines.

Сомнение обрушивается на нас как стихийное бедствие; мы впадаем в него, далёкие от сознательного выбора. И как бы ни старались мы от него уклониться или увернуться, оно никогда не теряет нас из виду, ибо неверно даже то, что оно обрушивается на нас откуда-то извне, – сомнение было заключено в нас и прежде, мы были к нему предрасположены.

Он приехал на войну, чтобы увидеть, как абстракции становятся реальностью. Вместо этого он увидел обратную картину. Теперь всё было абстрактно.

Один в этом доме, один на этой войне, вместе с подобными Э. М. Чорану… Неудивительно, что Буке вышел тогда на веранду…

Снова ночь, громко стрекочут насекомые, мотыльки кончают с собой в огоньке лампы. Два часа назад я сидел на веранде, вглядываясь в сумерки, полный зависти ко всякому живому существу – к птичке, букашке, цветку, рептилии, дереву и лиане – ко всякому, что избавлено от бремени познания добра и зла.

Бездна полна реальности,

Бездна переживает саму себя,

Бездна

Живёт

В промежутках между разными работами Билл Хьюстон сидел на шее у мамы, живя с ней, а также с Беррисом – своим двенадцатилетним братом, и это положение, как казалось, ставило его на один уровень с этим странным ребёнком предподросткового возраста – трудным, как и двое старших, двоечником и прогульщиком, любителем понюхать клей, попыхтеть анашой и упиться сиропом от кашля. Испытание веры, твердила старушка-мать, призыв к молитве. В августе, в ответ на собственные молитвы, Хьюстон нашёл работу в западной части города – устроился на погрузку сырого льняного семени в грузовые фуры и вскоре снял комнату в районе неподалёку от Второй улицы, известном как Двойка; в тамошней трущобной атмосфере он почувствовал, что может наконец забыть о матери и незаметно перебороть своё замешательство. Он бы снова взял курс на морское дело, если бы не увольнение на общих основаниях. Подумывал о службе в гражданском флоте, но посчитал, что его и туда не возьмут. Хьюстон размышлял о младшем брате, Джеймсе – тот сейчас на войне, набирается боевого опыта, некоторым образом выбивается вперёд него, Билла. Весь мир целиком оставил его, Билла, в кильватере, тогда как он сам здесь, на фирме «Семена от Роя Раггинса», как это часто бывало в его трудовой биографии, зарабатывал себе на хлеб, выполняя раз за разом одни и те же монотонные движения. Вставал до рассвета, а затем бродил туда-сюда по много миль среди этих пятидесятитрёхфутовых автофургонов, взад-вперёд, преодолевал долгий подъём на подъездной путь и до самого переднего конца тащил крючьями по два восьмидесятифунтовых тюка. Тут и там – маленькие точки света в дырявых кузовах. Укладка тюков – так, чтобы каждый новый слой лёг под правильным углом к нижнему. Восемь слоёв в высоту. Льняное семя источало своеобразный тошнотворный запах. Работали они посреди пустыни и по летнему графику, с пяти до девяти по утрам и потом с пяти до девяти по вечерам, а в дневную жару восемь часов отдыхали. Стараясь не пить между сменами. Или, по крайней мере, напиваться не слишком сильно.